Вот эти – от Нисевича, а вот эти три – от Малыша, – она погладила пальцами шрамы на груди и животе, от которых не пожелала избавиться, хотя в швейцарской клинике ей это предлагали не раз.
– Да, а на спине – от меня, – хмуро отозвался Хохол. – Только Череп на тебе не расписался.
– Он в душе зато расписался так, что и никому не снилось. – Марина тяжело вздохнула и открыла глаза. – И что это мы с тобой вечер воспоминаний устроили, не знаешь?
– Мы редко разговариваем с тобой вот так, просто о жизни, а мне иногда очень хочется рассказать тебе о себе, – вдруг признался он.
– Так говори, я слушаю.
– А сегодня лучше ты мне что-нибудь о себе расскажи.
– Женька, я тебя умоляю – ты и так знаешь обо мне много лишнего.
– Ты думаешь, что я с кем-то этим поделюсь? – с обидой спросил Хохол, чуть укусив ее за нижнюю губу.
– Я знаю, что не поделишься. Просто мне иногда бывает не по себе оттого, что ты знаешь такие вещи, которые и не стоило бы. Например, что моя мать была конченой алкоголичкой, родившей меня от заезжего москвича, что я вынуждена была сама прогрызать себе дорогу в этой жизни, через что мне пришлось пройти, чтобы стать тем, кто я есть…
Марина села, потянувшись к лежащим на стуле сигаретам и зажигалке, закурила, набросив халат на плечи.
– Дай мне потянуть, – попросил Женька, забирая у нее сигарету и затягиваясь. – Ментол этот твой… сердце посадишь.
– Отстань. Знаешь, это только кажется, что все просто – не хочешь, так отказываешь, а на деле обиженный отказом мужик готов на любое западло, особенно если женщина выше его положением.
Но меня, слава богу, подставить сложно. Постоять за себя с детства умела, иначе не выжила бы рядом со своей мамочкой и ее дружками-алкашами. Ох, Женька, как же иногда мне хотелось, чтобы дома меня ждал человек, которому можно было бы поплакаться в жилетку, чтобы он пожалел, подсказал, как быть и что делать! Но я была одна, всегда одна – днем и ночью, только собака встречала и провожала. И потом появился Мастиф со своими братками, которым постоянно требовалась моя помощь.
Я так ненавидела все это! Даже деньги, которые он мне платил, не радовали. – Коваль передернулась, глубоко затянулась дымом и замолчала.
Воспоминания всегда давались с трудом и болью, она не любила возвращаться в то время, и, как ни странно, все чаще приходилось делать это. Парадокс.
Хохол тоже молчал, закинув руки за голову. Марина посмотрела на его лицо, ставшее почему-то темным, каменным, провела по щеке рукой.
