Схватив одну, он спрыгнул обратно и дал деру, вот только у самого забора сильная рука схватила за воротник.
Дыхание сдавило, он попытался вырваться — бесполезно.
— Так, так, так… — раздался над ухом строгий голос, в свете фонаря блеснули пряжки на ботинках. — Похоже, беспризорников нынче и правда перебор.
Его с силой тряхнули как нашкодившего котенка. Максим изо всех сил вцепился руками в хлеб, чтобы не уронить.
— Пустите! — прохрипел он. Ворот рубахи впивался в горло, мешая говорить.
«Как там его назвали? Виктор Альбертович?»
— Верни что взял и проваливай, — холодно отчеканил доктор.
«Нашел дурачка!»
— Виктор Альбертович, пожалуйста… — жалостливым голосом попросил он.
— Знаешь меня? — Мужчина на мгновение ослабил хватку, и этой секундной заминки хватило, чтобы Максим, извернувшись, крутанулся и изо всех сил вцепился зубами в руку, которая его держала.
На языке появился соленый привкус. Неужто прокусил?
— Ах ты мелкий… — страшным рычащим голосом начал ругаться Виктор, но рубаху выпустил.
Подхватив буханку, Максим рванул вперед.
Нужно убежать как можно дальше. В темные подворотни, забиться в какую-нибудь темную дыру, где не достанут, и насладиться украденным хлебом вдоволь.
Весь мир сводился к добыче, которую он запрятал под рубаху. Сердце бешено билось, когда он шмыгнул за поворот, побежал через улицу.
Не замечая прохожих, шума улицы, криков. Весь мир сводился к добыче.
Откуда доносятся крики?
Это Виктор Альбертович пытается его догнать? Не догонит!
Жалящий страх быть пойманным проникал в каждую клеточку тела, а потому запряженный лошадью экипаж он заметил в самый последний момент.
В ужасе попытался увернуться, но слишком поздно.
Сильный удар копыт отбросил мальчика в сторону, он упал на мокрую траву у обочины. Последняя мысль — почему же столько крови во рту. Ведь не настолько сильно прокусил руку доктора…
— Он не дышит!
— Убило мальца. Копытами раз… и намертво. Кровищи-то сколько, кажись, голову пробило.
— Так чего же он на дорогу выбежал как шальной, наверняка из шпаны…
Над ним суетились люди, трогали его, толкали.
Он слышал, чувствовал. Но сил открыть глаза и сказать, что он жив, не было, ноги-руки не слушались, словно больше не принадлежали ему. Грудь сдавило железным обручем, так что вздоха не сделаешь, тело объяло огнем. Боль заполняла собой без остатка, оттесняя на второй план крики прохожих.
Последнее, что он услышал, было:
— Пропустите, я врач."
"Много позже, Максим не раз прокручивал в голове события того дня.
