А первую не бросает из жалости, хотя они все его бесят и под ногами путаются.
Значит, письмо…
Стыдно признаваться, но у меня немного отлегло от души. Ситуация, конечно, хреновая, но по крайней мере это не Глеб. Вернее, все равно Глеб, но… Тьфу. В общем, все сложно.
— Кир, а ты не думала, что это письмо могло быть отправлено кем-то… например… не совсем адекватным.
Например, беременной сукой, которая рассчитывала долго и счастливо кормиться за наш счет, а получила от хрена уши.
— Я так и сказала Соне. А она письмо показала и фотографии, — она еще сильнее покраснела и, дребезжа голосом, простонала, — на которых папа и правда с другой.
Они там… они…
Не дай бог там то, о чем я подумала. Вот просто не дай бог.
Кира жалобно шмыгнула носом:
— Я как увидела это, разозлилась. Наговорила Соне гадостей, сказала, что она дура и идиотка. Что она специально все это придумала, чтобы меня позлить… Но это ведь не она? Это папа? — она уставилась на меня с таким отчаянием, что я сама чуть не заревела.
Что сказать в такой ситуации? Соврать или сказать правду, которая напрочь разобьет сердце ребенка?
Я выбрала ложь.
— Значит так, Кир, я понятия не имею, что все это значит. Сейчас завтракаешь, и мы вместе едем к Соне. Я хочу лично взглянуть на эти письма и разобраться, что за сволочь их прислала.
С самым несчастным видом дочь кивнула и принялась без аппетита жевать бутерброды.
А я кипела. Не просто кипела. Клокотала, как расплавленное нутро вулкана, проклиная себя за наивность. Я-то думала, что эта дрянь, наконец, поняла, что к чему, и отвалила, но нет.
Не удалось зайти через меня, она пошла через дочь. Сука белобрысая.
Мы отправились к Сонечке. Всю дорогу Кира молчала, отвернувшись к окну, а я даже боялась представить, что за мысли зрели в ее прекрасной детской голове. Страшно.
Притормозив у Сониного дома, я взяла дочь за руку:
— Все будет хорошо, Кир. Мы во всем разберемся.
Она криво, сквозь плохо скрываемые слезы, улыбнулась:
— Ты такая… спокойная, мам.
Знала бы ты, милая моя, чего мне стоили эти силы.
Врагу не пожелаешь.
— Я просто не люблю раньше времени расстраиваться, — я погладила ее по щеке, — идем.
В домофон ответила Сонина мама. И судя по тому, как жестко звучал ее голос, нашему появлению были не рады.
Еще и с этим разбираться…
Я выдохнула, натянула доброжелательную улыбку и, крепче сжав потную ладошку дочери, шагнула вперед.
Я справлюсь. Другого выбора нет.
— Ничего не бойся, — шепнула я дочери за мгновение до того, как дверь открылась.
