Я протиснулась к окну на задней площадке, чтобы не пропустить вид с моста Лейтенанта Шмидта, когда отблески ноябрьского солнца обольют осенним золотом фигуру Ангела на шпиле Петропавловского собора и блёстками заиграют на тёмной ряби Невы. Около Гостиного Двора мне опять подфартило с пересадкой и даже нашлось место около суровой кондукторши с крутыми черными локонами из-под синего форменного беретика. Маленькой я мечтала стать кондуктором и носить такую же кожаную сумку с прикреплёнными на грудь рулонами трамвайных билетов.
Говорят, в блокаду, когда на линию двинулись первые трамваи, люди плакали и целовали их металлические борта, а я тогда уже служила.
Милый ленинградский трамвай! Мне захотелось погладить край деревянного сиденья, ощутив пальцами лакированную гладкость досок. В начале войны на трамваях подвозили боеприпасы на линию фронта, которая подступала вплотную к городу. А зимой сорок второго трамваи встали, и оборванные провода мёртво лежали на земле, пока окончательно не вмёрзли в ледяную корку.
Под приглушённый шум пассажиров и короткие звонки трамвайного сигнала мысли перекинулись на предстоящую встречу с кладбищем, и я поняла, что волнуюсь.
Трамвай остановился около здания бывшей церкви с обрубленными куполами. Даже обезглавленная, она поражала чистотой форм и величественностью. Покопавшись в памяти, я вспомнила, что на Международный проспект[5] выходил фасад Воскресенского собора Новодевичьего монастыря, ограждённый длинной каменной стеной. Впереди в нужном мне направлении шли две женщины в платках, повязанных по-крестьянски вокруг горла.
Навстречу с тросточкой важно вышагивал одышливый старик с тростью в руках. Встретившись со мной взглядом, он демонстративно повернулся в сторону собора и перекрестился, словно бравируя своей храбростью.
Погнутая калитка на одной петле пропустила меня во двор с лоскутными кусками разбитого асфальта. Справа от собора шли корпуса хозяйственных флигелей. Женщины в платочках уверенно двигались вперёд, и я пошла за ними, едва поспевая за их быстрой походкой.
Нас, переживших войну, руинами не удивить, но одно дело разруха, нанесённая рукой врага, и совершенно другое — сознательное уничтожение истории своей страны. Разорённый, но всё ещё могучий монастырь придавливал к земле немым укором одних за то, что сотворили, а других за то, что позволили сотворить.
Поворот, ещё поворот, и я шагнула за кладбищенскую ограду, окунувшись в тишину и покой. Осень бросала под ноги охапки кленовых листьев.
