Он берет мою руку в свою и принимается что-то тихонько напевать, низким убаюкивающим голосом.
Я слушаю его песню и чувствую, что постепенно погружаюсь в забытье. Неясные образы выплывающие из моих воспоминаний будоражат меня, воскрешают в памяти лица людей, чьих имен я не помню, картины мест, где я никогда не бывала.
Очнувшись вновь, я чувствую, что пение Иоса стихло, но он продолжает держать мою руку.
— Камень, — говорю я, чувствуя, что мне нужно вернуть цепочку с камнем, которую с меня сняли. Я чувствую, что это важнее всего остального.
Важнее воды, важнее даже, чем мое собственное прерывистое дыхание.
Он внимательно прислушивается и, наконец, разобрав мой шепо , кладет мне на грудь камень на цепочке.
— не могу поверить, что ты все еще жива, -- говорит он удивленно.
Как только камень касается моей груди, я чувствую, что в голове начинает немного проясняться. черный морок, который почти полностью заволакивал мой взгляд, теперь начинает рассеиваться и я с удивлением для себя самой осознаю, что чувствую себя гораздо лучше.
— Спасибо, — говорю я и пытаюсь приподняться, чтобы сесть.
— Нет! Нет! Лежи, не вставай, — говорит Иос. — Тебе нельзя двигаться, жизнь едва теплится внутри твоего тела.
— Если ты считаешь, что я вот вот умру и это неизбежно, то какая разница? — спрашиваю я, сама удивляясь, что смогла выговорить такую длинную фразу.
Иос хмурится, глядя на меня и качает головой, словно не веря в то, что только что услышал, словно моя речь совсем не вписывается в его сложившуюся картину мира.
Он осторожно гладит меня по волосам и мягко касаясь, поворачивает мою голову, похоже, чтобы снова взглянуть на рану, которая, по его мнению, должна была послужить причиной моей смерти. Он касается волос рядом с раной на голове и она тут же отзывается яркой вспышкой боли.
-- Больно, -- выдыхаю я.
— Прости, прости, — говорит он поспешно. Это очень необычно, но я могу поклясться, что совсем недавно видел, что твоя рана намного хуже, чем выглядит сейчас.
Кровь остановилась и края раны затягиваются. Я не понимаю...
— Значит, хоронить меня еще рано? — спрашиваю я, с единственной легкой улыбкой, которая мне доступна.
Я вижу его растерянный взгляд, который так необычно смотрится на его умудренном опытом лице. Но, одновременно с растерянностью я вижу в этом взгляде искру подлинной надежды, которая явно давно не посещала этого, судя по всему, очень одинокого человека.
— Я смастерю носилки, говорит он поспешно.
