Туман в голове рассеивается и я отчетливо вспоминаю чужие пальцы которые так же, как мои сейчас, зарывались в волосы моего Каэна.
Я вижу перед глазами тонкие руки, обвивающие шею моего мужа, слышу заливистый девичий смех.
Нет, нет, ну почему это не может быть дурным сном, как мне казалось минуту назад?
Я пытаюсь отогнать от себя картины сегодняшнего утра, но они только ярче встают перед моим внутренним взором, застилая даже невообразимо яростный зов метки, требующий отдаться моему истинному.
Он унизил меня. Он предал меняя. Только теперь я вспоминаю, что было сегодня утром во всех деталях. То, что вытеснил на время обморок и этот странный черный туман, теперь снова ожило внутри меня, впиваясь в сердце, смертельно болезненным жалом обиды.
— Мне больно, — говорю я, наконец, когда через силу заставляю себя сделать полный вдох.
— Разве я не нежен с тобой, моя девочка? — спрашивает князь, не прекращая целовать меня, спускаясь от шеи все ниже,, — я же должен отблагодарить тебя за то, как ты проявила себя сегодня, любимая.
ъ
— Ты причинил мне боль, Каэн, — говорю я, пытаясь высвободиться из его объятий, но он не останавливается.
— Ты про моих девушек? — спрашивает он и заглядывает мне в глаза, — я думал мы все уладили, и ты не будешь снова донимать меня этими пустяками. Ты же знаешь, что люблю я лишь тебя одну. Так что же тебе еще надо?
— Зачем ты говоришь о любви, Каэн? — спрашиваю я, и пользуясь тем, что он остановился, высвобождаюсь из его объятий, мягко отстраняя его крепкие руки, — ты сделал все, чтобы убить любовь и продолжаешь это делать…
Я пытаюсь не плакать, но говоря эти слова, я ужечувствую, как по щекам катятся слезы.
Каэн приближается ко мне и целует мои щеки и губы. Поцелуи его такие нежные, что от этого я мне хочется плакать еще больше.
Почему он так поступил?
— Ты поймешь, что я все делаю правильно, — шепчет он, — однажды ты поймешь, ты смиришься и осознаешь, что все это я делаю только ради нас, ради нашего наследника, ради тебя.
Ради будущего нашей империи.
От этих слов внутри словно разбивается что-то хрупкое.
— Неужели ты не чувствуешь, как мне больно? — спрашиваю я, — неужели ты такой бессердечный?
Я вижу, как выражение его лица становится непоколебимо упрямым. Он щурится и качает головой.
— Поговорим дома, Анна, здесь не время и не место, — бросает он холодно и подходит к большому зеркалу, висящему на стене.
