Игнатьевой не могу дозвониться, — голос его помощника звучал исключительно виновато.
Да только что толку от его искреннего желания помочь…
Герман сухо поблагодарил и положил трубку, хотя больше всего хотел швырнуть её в стену, так чтобы на мелкие осколки.
Два часа рабочего дня благополучно миновали, а от Игнатьевой по-прежнему ни ответа, ни привета.
Намеренно она игнорировала все звонки и сообщения или у неё что-то случилось — он вдруг понял, что конкретно сейчас ему наплевать. Наплевать на причины её внезапного и необъяснимого молчания.
Черту она благополучно пересекла. Тут их дороги расходятся. Подобный непрофессионализм и откровенно наплевательское отношение к своим рабочим обязанностям прощать не стоило в принципе никому. И вот тут уже без разницы, кем тебе приходится проштрафившийся человек. Вообще-то, если уж на то пошло, к своим людям требования как раз должны быть чуточку выше.
Другое дело, что у него оставались вопросы. Очень много вопросов, на которые он желал получить ответы именно от неё.
Тем более когда Артур ошарашил его таким неожиданным фактом.
Откуда Марина могла знать Алексеева?
Младший брат на этот закономерный вопрос только пожал плечами:
— Вот вообще без понятия. Я ж этого мужика второй раз в жизни вижу. Да и в тот раз у меня мысли не было с ними заговорить. Мало ли с кем Игнатьева водит знакомства.
Как оказалось, теперь это представляло для него первостепеннейший интерес. Как раз тогда, когда допросить её на предмет этих знакомств у него не было никакой возможности.
— Когда это случилось? Когда ты этих двоих видел вместе?
Артур призадумался:
— Слушай, сложно так-то сказать… м-м-м… да может, с месяц назад.
То есть ещё до того, как вся эта каша вообще заварилась.
— А кто он такой?
— Это не важно."
"— Ну ясно. Темнишь, — поджал губы брат, но обиженного из себя строить не стал. — Извини, что больше помочь ничем не могу в твоём не важном деле.
Герман осадил его взглядом.
— Давай без ёрничаний. Тебе эта информация ни к чему, но я очень ценю твою помощь.
Ты и сам прекрасно это знаешь.
— Знаю, — проворчал младший. — Вот бы ты ещё не давал мне об этом забыть.
Герман заставил себя проглотить вертевшуюся на языке отповедь. Это давно стало его неискоренимой дурной привычкой — ощетиниваться и отбиваться от любых поползновений на его личное пространство. Даже когда речь заходила о родне. А порой особенно когда речь заходила о родне.
Но, возможно, наступал тот самый момент, когда нужно было что-то менять.
