Мать утомлённо вздохнула:
— Хочешь услышать их от него?
— Я? Нет, мне его извинения не нужны, — он погладил взглядом крутой изгиб бедра, который обрисовала ткань её юбки, когда она склонилась пониже, чтобы поправить дальний букет с заломившимся краем золотистой бумаги по канту.
— Извини… тогда не понимаю.
— Он извинится перед Лилей. Прилюдно.
Он услышал, как она втянула воздух.
— Послушай…
— Позвонишь мне, когда он будет готов, — не попрощавшись, Герман отключился, вернул телефон на панель авто.
Он не блефовал, не шутил, не набивал себе цену.
Совершенно не важно, что сейчас происходило в их личной жизни, отец задолжал ей извинения. И до тех пор, пока будет упрямиться, разговора с ним не дождётся.
Герман следил, как тонкие пальцы перебирали цветочные стебли и поправляли декор. По идее, наблюдение за подобным должно было бы умиротворить и расслабить.
Но его… его возбуждало.
Сейчас как никогда остро он вспоминал её пальцы на своём теле — нежные, почти невесомые прикосновения, и уже через мгновение — жадные, лихорадочно ищущие.
Её острые ноготки на своей шее… эти царапины он теперь носил как драгоценный трофей.
Герман отвёл взгляд, отчётливо ощущая прилив острого желания.
Господи, что с ними творилось…
Что с ним творилось…
Какое-то сплошное, мать его, извращение и мазохизм.
С этим надо кончать, чем бы история ни закончилась. Чем дольше тянулась вся эта неизвестность, тем меньше он мог рассчитывать на своё хладнокровие.
Он не сможет играть в долгую, не сумеет держать себя под контролем.
Он уже на пороге решения сдаться. Плюнуть на всё. Всё забыть и… что дальше? Ползти к ней на брюхе. С поджатым хвостом после всего, что они друг другу наговорили? После всех вопросов, которые выросли между ними? Всех упрёков, обид и взаимных, пусть отчасти и справедливых, но болезненных обвинений?..
Предположим, он настолько уже отбит на голову, что готов оставить всё это позади.
А она?
Он снова поднял взгляд на витрину — Лиля застыла у композиции, рассматривая её в печальной задумчивости.
Она то и дело проводила ладонями по плечам, будто озябла.
Она выглядела грустной, издёрганной и одинокой.
Она ничего не простит. Ничего не забудет.
И не должна.
Он никогда бы о таком её не попросил. Ни за что не стал бы. Это было бы верным шагом к окончательному разрыву.
Он покосился на чёрный экран телефона — Ильмин пока так и не позвонил. Куда бы этот Алексеев не подевался, спрятался он исключительно хорошо. Днём с огнём не сыщешь.
Ну ничего.
