Всего на какой-то дюйм, но они сразу ощутили вечернюю прохладу, охватившую разгоряченные тела.
– Нет! – невольно вскричала она, и этот возглас прозвучал для него как приглашение, как зов души и плоти.
Обеими руками он обхватил ее лицо, впиваясь в него взглядом. Было слишком темно, чтобы рассмотреть его во всех подробностях, но он знал и так, что в ее глазах множество коричневых тонов и полутонов и чуть-чуть – зеленых, что губы – мягкие, пунцовые, с персиковым пушком в уголках, что щеки – он это ощущал – жарко горят.
Об остальном… обо всем остальном он мог только догадываться, дополняя ощущения воображением, но, боже, как он хотел узнать! Да, невзирая на все обещания, которые он дал Энтони, Саймон сгорал от желания, от страсти к его сестре.
Когда это началось? Он не знает, не может сказать, да какая разница? Вчера, сегодня, позавчера… Да, сегодня, когда, только войдя в зал, начал искать глазами Дафну, а увидев, ощутил жар в крови, но не мог… не чувствовал себя вправе, как и до этого дня, ни сказать, ни сделать что-то, чтобы она узнала… И вот она первая сделала это.
И сейчас он держит ее в объятиях, она прерывисто дышит и тоже сгорает от желания – оно в ее глазах, во всем теле – о котором она могла только слышать или читать в сентиментальных романах…
Поцеловать ее было для него сейчас равносильно спасению: спасению самого себя, – ибо он взорвется, разлетится на мелкие кусочки, исчезнет… Звучит мелодраматично, утрированно, однако так он чувствовал и мог бы поклясться, что это правда.
Когда он губами коснулся ее губ, поцелуй не был нежным, но не был и безжалостным: кровь так бушевала у него в жилах, что его скорее можно было назвать сгорающим от страсти любовником, нежели просто поклонником.
Наверное, он проявил бы еще больше настойчивости, но Дафна, тоже охваченная возбуждением, не отдавая себе отчета, сама раскрыла рот так, что позволила его языку соприкоснуться со своим, и таким образом Саймон не встретил сопротивления.
– О боже, Дафна, – простонал он, прижимая ее к себе так, чтобы она ощутила, как он ее желает. – Я никогда не думал… Не мог и мечтать…
Это было ложью. Он думал, мечтал и в мечтах представлял себе это во всех подробностях. Но только в мечтах.
Каждое прикосновение, каждое движение их тел усиливало его вожделение, и он понимал, что начинает терять контроль над своим телом. Важным, самым главным было одно: она здесь, у него в объятиях, и он ее желает.
