Да разве должно что-то прийти? Нет, конечно. Выбираю его контакт и удаляю. Ни звонить, ни говорить больше с ним не хочу и не буду. То, что он сделал… Люди так не поступают.
— Давид, больше ко мне не прикасайся.
— А то что?
— Не знаю. Только помни, что еще один шаг ко мне и ты пожалеешь.
С меня стекает грязь. Одежда порвана, волосы растрепаны. Белья нет. Я грязная. Грязная и нагло безжалостно использована.
— Приведи себя в порядок.
— Не хочу. Ты животное, Давид. Брал, насиловал, унижал. Есть в тебе что человеческое?
— Поэтому текла каждый раз? Потому что я животное?
— Я хочу, чтобы ты знал.
Если я любила тебя, то теперь нет. Барский, ты уничтожил все, понимаешь?
— Иди, Дин, — устало машет рукой. — Завтра поговорим.
Никакого завтра у нас не случилось.
Дверь когда-то родного дома открыта. Мать сидит в кресле с видом человека, у которого рухнул весь мир. Подпирает виски и болезненно морщится. Подхожу ближе, присаживаюсь на стул. Нечаянно скребу тяжелой ножкой по натертому полу. Мать возмущенно вскидывает брови, очень выразительно и без слов указывает на оплошность.
Забыла. Не трогать, не царапать, не бить.
— Мам, давай без истерик.
— Что?"
"Видит Бог, я хочу по-хорошему. Не с пустыми же словами пришла. Хочу предложить вернуть прошлую команду, что работала на отца. Я сама готова говорить с каждым. Это единственный путь, где можно встать на ноги и занять прежнее положение. Всего-то нужно людям дать нормальные условия, лучше, чем были. Ничего страшного нет в том, чтобы признать неправоту.
Но мать видимо считает иначе.
— Не кричи, пожалуйста. Давай спокойно.
— Не кричать? Хорошо, — хруст суставов сводит зубы. Она продолжает заламывать пальцы. Абстрагируюсь как могу. — Когда поедешь домой?
— Я разве не дома?
— Ты дурочка? — визг на весь дом заставляет выглянуть в проем двери нашу условную гориничную. Мать ярится еще больше. Она ненавидит, когда, как она говорит, обслуга лезет куда не просят. — Пошла вон, старая дура! Достала идиотка. Держу только из-за мужа. Привык он, видите ли, к няне.
Да ей сто лет!
Ни в какие ворота уже. Вскакиваю, бегу к старенькой Елене Ивановне. Быстро обнимаю и шепчу на ушко извинения. Обещаю забежать после и от греха подальше, провожаю ее в половину, где обитает персонал.
— Как ты можешь на нее кричать? Она же в возрасте.
— И что? Отправлю в престарелый дом, пока отец в клинике. Толку от нее никакого.
— Мам!
— Зубы не заговаривай, — вновь каменеет. Злым взглядом буквально насквозь пронзает.
