– Ох, Аарон… – Сестра прерывисто выдохнула, будто вот-вот заплачет. Или надерет мне уши. От нее можно ждать чего угодно. – Ты даже не представляешь, как я счастлива. Это лучший свадебный подарок на свете – наконец-то увидеть младшую сестренку… – Голос задрожал. – После стольких лет… – Очередной всхлип. – Ох, черт, и почему я плачу, когда надо оттаскать ее за уши? Это просто… просто…
Она опять всхлипнула.
Святые угодники!
Неохотно отвернувшись от Аарона, я посмотрела на сестру.
Та вовсю рыдала и при этом кипела от злости.
– Видимо, нервы из-за свадьбы, – кажется, прошептала она.
Даниэль, о котором я напрочь позабыла, что-то буркнул и взял бутылку сидра. Та оказалась пуста. Он поставил ее обратно и направился к бару.
– Ven aquí, tonta[73]. – Гонсало прижал мою сестру к груди, положив подбородок ей на макушку, и прошептал нам одними губами: – Срочно надо выпить.
Ага. Только это и спасет вечер, если невеста рыдает в голос из-за байки, не имеющей ничего общего с реальностью.
Потому что так оно и есть.
Все – вранье. Спектакль.
Аарон отыгрывает роль. Именно так, как я просила.
Он приукрасил наше прошлое, изменил его, чтобы оно вписывалось в выдуманную реальность. Вот и все. Нас связывают те же отношения, что и в Нью-Йорке.
Если не считать того, что его назначат на новую должность. Скоро он будет моим боссом.
Слышишь ты, глупое сердце? Хватит шалить.
Все, что касается Аарона Блекфорда, – одно сплошное притворство.
Когда мы подъехали к следующему пункту назначения – клубу (точнее, скромному бару, по ночам открывавшему танцплощадку), я на девяносто девять процентов убедилась, что не просто в подпитии, а откровенно пьяная.
Оставалась тень сомнений. Под влиянием сидра сложно было понять, вызваны ли мои чувства алкоголем или всему виной мужчина, который ястребом следит за мной весь вечер.
Аарон перестал пить где-то между истерикой Изабель и прибытием остальных участников девичника и мальчишника. Он был абсолютно трезв, а значит, запомнит каждую минуту нынешнего вечера.
Не факт, что это хорошо. В первую очередь потому, что всякий раз, когда он до меня дотрагивается, я откровенно вспыхиваю, а потом растекаюсь лужицей по полу. А еще потому, что, когда он наклоняет голову и спрашивает, все ли у меня впорядке, сердце выскакивает из груди и падает в живот.
Остальное заботило мало – гораздо больше занимало то, как музыка грохочет в ушах и отзывается в ступнях, пока мы двигаемся в темном переполненном зале.
