Я подумала, что компьютер барахлит, но когда решила открыть документ заново, обнаружила, что он исчез. Тогда я решила, что смотрю не в той папке. Но вскоре убедилась, что его нет нигде. Заглянув в корзину и увидев, что ее только что очистили, я сразу поняла: Тара стерла мою пьесу, и восстановить ее нельзя никаким способом.
Я разрыдалась, у меня случилась истерика. В комнату прибежали родители.
— Успокойся, — сказал отец, — у тебя где-то есть копия?
— Нет! — крикнула я. — Только здесь! У меня ничего не осталось.
— Дакота, я же тебе говорил…
Он уже собирался прочитать мне нотацию, но мать, осознав серьезность ситуации, перебила его:
— Джерри, по-моему, сейчас не время.
Я объяснила родителям, что произошло: как Тара попросила меня принести воды, как я на минуту отлучилась, как она вдруг ушла, а пьеса исчезла. Моя пьеса не могла взять и враз улетучиться. Это могла сделать только Тара.
— Но почему, почему она так поступила? — Мать изо всех сил пыталась понять.
Она позвонила Скалини и объяснила им, что произошло.
Те стали защищать дочь, клялись, что она бы никогда так не сделала, и в придачу осудили мать за то, что она бросается бездоказательными обвинениями.
— Джеральд, — говорила мать в трубку, — пьеса не могла стереться сама. Можно мне поговорить с Тарой?
Но Тара не пожелала ни с кем разговаривать.
Моей последней надеждой была распечатка пьесы, которую я давала в сентябре учительнице литературы. Но та не могла ее найти. Отец носил мой ноутбук компьютерщику с «Канала 14», но мастер только развел руками: «Если корзину очистили, она пуста.
Вы не сохранили копию документа?»
Моей пьесы больше не существовало. У меня украли год работы. Год работы пущен на ветер. Это было неописуемое чувство. Во мне словно что-то погасло.
Родители и учительница предлагали только какие-то глупости: «Попробуй написать пьесу заново, по памяти. Ты же ее наизусть знаешь». Видно, что они никогда не пробовали писать. Невозможно за несколько дней восстановить целый год творчества.
Мне предложили написать новую пьесу, для следующего года. Но мне все равно больше не хотелось писать. Я была раздавлена.
Следующие месяцы не оставили во мне вообще никаких воспоминаний, только чувство горечи. И боль в глубине души, от глубочайшей несправедливости. Тара должна была поплатиться за это. Меня даже не интересовало, зачем она это сделала, я просто жаждала удовлетворения. Хотела, чтобы она мучилась так же, как мучаюсь я.
