Я же её кормила, поила, шитью отдала учиться, а она вон что, смотрины расстроила, отомстила Радмиле за доброту!
С этими напутствиями Ана вытолкала меня из комнаты и приказала увести в холодный чулан.
Видать, решили не портить товар, и бить не приказали. А и всё равно, не наказали и то хорошо. Кухарка быстро сунула мне малюсенький кусок кулебяки в руку и бутыль с морсом, а старый лакей сделал вид, что не заметил."
"— Сиди теперь, эх! Вот она крепость-то проклятая, люди мы подневольные, может, хоть повезёт, тебе Ксеня, замуж выйдешь.
А пока сиди тихо, пока тётка смилостивиться не изволит…
Проводил в холодный подвал и захлопнул дверь.
— Легко отделалась! У, Радмилка, всё переиначила, злобная какая, выдали б тебя неудачно замуж, потаскал бы муж за косу, узнала б, как это жить во страхе!
Обо мне забыли, ни еды, ни воды.
— Что б вам злодеюки, также прилетело, бог-то он всё видит, за всё заставит заплатить, — прокричала поздним вечером в двери. Долог день до вечера, коли делать нечего. Ещё дольше ежели голодом сидеть, да в холодной коморке…
Глава 3.
Жених
Ранним утром тётка влетела в коморку и силой выдернула меня из-под вороха тряпок и старой овечьей шкуры.
— Фу, какое мерзкое место! Женщина, ты в своём уме? В хлев привела? Какое отрепье мне собираешься всучить! — в меленькой, холодной клетушке в подвале барского дома, как гром среди морозной ночи раздался ужасно хриплый голосина!
Она не одна заявилась?
Значит, это не шутки? Точно продать решилась, Ана тут же и подтвердила:
— Тише, тише! Да холодно, но в холоде товар-то лучше сохранится! — не менее противный голос «тётки» усмиряет незнакомца.
Я для неё товар?
Тоже мне новость. Она меня давно за лошадь держит.
Не стыдилась бы соседей, давно бы запрягла и заставила пахать в огороде.
— От неё воняет! — мужик брезгливо поморщился, но продолжает разглядывать меня с любопытством.
— Не от неё, а от шкуры. Ну светите, огонь-то у вас! Вот она, кобылка наша необъезженная! Отличная партия, хоть в работницы, хоть в жёны.
Непорченая, следим за ней денно и нощно!
Меня бьёт дрожь от холода, что и слова сказать не могу, мысли где-то замёрзли. Руки сами тянутся к тряпкам, чтобы снова укутаться. Но Ане мало, она рванула на спине тонкую, старую рубашку, и та с треском расползлась.
— А-а-а-а! Не надо! Оставьте! — ору, что есть сил, вырываюсь из её крепкой хватки, но тут же со всей её дури получаю оплеуху и с грохотом валюсь на топчан. А посетитель похрюкивая наслаждается моим позором.
