Он всегда хватал меня за локоть, словно не хотел прикасаться ни к какой другой части меня.
Но это не уменьшает воздействия жеста или того, как этот маленький уголок моего тела приближается к точке саморазрушения.
Я осмеливаюсь медленно поднять свой пристальный взгляд и поискать его в попытке охватить мой хаотичный разум этим.
Но в тот момент, когда мои глаза встречаются с его, я жалею, что посмотрела на него.
Я даже жалею, чтобы никогда больше не встречать его. Я бы хотела, чтобы наша злополучная связь умерла в тот день, когда он метафорически убил меня одиннадцать лет назад.
Из-за того, как он смотрит на меня?
Это не что иное, как властность. Его квадратная челюсть сжата, ноздри раздуваются, а эти глаза, в которых я когда-то находила утешение? Теперь они судят меня хуже, чем преступника в суде.
Так же, как и все остальные тогда.
Дэниел ничем не отличается от них. Во всяком случае, ему следует предложить возглавить мой анти-фан-клуб.
Да, теперь он мужчина, но он все еще тот парень, который ударил меня в сердце и растоптал его, будто мои чувства ничего не значили.
Он все еще тот парень, который вызывал у меня злобных бабочек и заставлял мое сердце опасно буйствовать, просто существуя.
Он все еще единственный человек, которого я не могу забыть, как бы сильно я ни старалась.
— Не могли бы вы, пожалуйста, отпустить меня?
Я не знаю, как, черт возьми, я могу говорить спокойно, когда внутри меня разгорается дикий пожар.
— Зачем? — его голос понижается до почти зловещего тона.
— Вам некомфортно?
— Да. Конечно, вы знаете, что это сексуальное домогательство.
Дэниел опускает голову, чтобы говорить мне на ухо шепотом.
— Ты, как никто другая, не должна говорить о сексуальных домогательствах, когда подсыпала мне в напиток наркотик для изнасилования на свидании.
Я замираю, холодный пот стекает по спине и по лбу.
Это первый раз, когда он выказывает намек на то, что узнает меня. Со вчерашнего дня я начала сомневаться в себе и думать, что, возможно, он действительно вычеркнул меня из своей жизни.
Я подумала, что, может, я снова стала невидимой и что я существую только как боксерская груша, на которой он мог бы выместить свое придурковатое отношение.
Но нет.
Он помнит.
Понятия не имею, почему это наполняет меня в равной степени страхом и облегчением.
Но сейчас это не имеет значения, потому что его слова отзываются во мне эхом, как голодный зверь.
