— К фрею Эбреру? — тихо спросила я, дрожа от волнения.
— Терпение — первая женская благодетель, — отозвалась статс-фрея и свернула к арке, которую подпирали высокие скульптуры мускулистых львов, державших в мощных лапах щиты с гербами.
Вышколенные гвардейцы распахнули перед нами роскошные двери, явив вздору анфиладу просторных залов.
Я старалась не вертеть головой, разглядывая мебель и магические штуки, но спиной ощущала: гвардейцы хоть и стояли без каких-либо эмоций на лицах, поглядывали на меня с подозрительным интересом.
Когда еще миновали несколько постов, я убедилась: хватать меня не собираются! Обрадовалась, обнадеженная поворотом, и взмолилась небесам, обещая быть хорошей, доброй, великодушной, только бы все обошлось.
У очередной роскошной белоснежной двери фрея Нилена остановилась, пропуская меня вперед.
Гвардейцы открыли дверные створки, приглашая войти.
Помешкав, я сделала шаг. Димея тоже собралась протиснуться, но ее остановили, скрестив сабли перед самым носом.
Я не оборачивалась, но Дименькин убийственный взгляд, насылающий все возможные неприятности на мою бедовую голову, ощутила.
В просторном кабинете, заставленном книжными полками от пола до потолка, залитом светом, падающим от великолепнейших магических люстр, я немного ослепла и не сразу заметила женщину, восседающую за столом, и… молодого мужчину, стоявшего у открытого окна. И это точно не Эбрер, потому что выше, моложе, стройнее…
Не веря счастью, я вытянула шею, чтобы убедиться, что мне не привиделось…
Прошло несколько мгновений, прежде чем до меня дошло, что молодой зеленоглазый мужчина похож на принца, которого я видела на портрете в Димкиной комнате!
Как мешок картошки на негнущихся ногах попыталась спешно сотворить нижайший реверанс и едва не упала, потеряв равновесие.
Впечатленные моими деревенскими манерами, принц Селебрин и императрица Мелдея молчали, недоуменно разглядывая меня. А я от стыда готова была провалиться сквозь землю.
Мне не делали ни единого замечания, но разница между ними, благородными аристократами с царственной осанкой, и мною, запуганной, в ужасном платье, с растрепанными волосами и ватными ногами, слишком разительна.
Я как пугало, и дело не только в дорогих вещах и украшениях.
Я подавлена и с трудом сдерживаюсь, чтобы не ссутулиться. Да и как иначе, когда на кону жизнь и предстоит молить о пощаде."
"Любопытный и будто бы разочарованный взгляд императрицы, красивой, моложавой темноволосой женщины, жалил.
