О, это удивительная пара, но, возможно, мадам известно гораздо больше, чем мне?
Очевидно, фрау Маркарт ожидала встречных откровений, но Лаура сочла, что лучше бы им на этом и остановиться. Тем не менее, не желая обидеть эту славную женщину, она подарила ее одну из своих улыбок, за которые ей все можно было простить:
— Не уверена, что знаю больше вашего. Видите ли, в жизни порой получаешь приказы из таких высоких инстанций, что самое лучшее — просто подчиниться, не вникая в их смысл…
Но хозяйка гостиницы была неглупа.
Ее глаза сразу же округлились:
— Так высоко? Надо ли полагать, что здешние люди не ошибаются и наша «графиня Тьмы» вовсе не обычная эмигрантка, каких много?
Прозвище задело Лауру:
— Неужели вы так ее нарекли?
Фрау Маркарт наградила ее широкой улыбкой:
— Это имя выдумал один юноша из нашего города, он поэт. На нашем языке это произносится как «dunkelgräfin». Но по-французски оно звучит гораздо интереснее! И так ей подходит!
Вернувшись к себе, Лаура задумалась над этими словами.
Да, прозвище, конечно, намекало на густую завесу тайны, которой была окутана принцесса, но не имело ничего общего с ее светлой личностью. Нет, совершенно не подходило оно матери остроумной, блестящей Элизабет, но притягательная сила слова была такова, что это прозвище должно было закрепиться за ней навсегда.
Тем же вечером приехал Филипп Шарр. Было уже больше десяти, и девушка пошла спать. Чтобы он мог без помех переговорить с Лаурой, фрау Маркарт отперла для них комнату, соседнюю с их апартаментами.
Окна этой комнаты выходили на внешнюю стену здания, что позволяло полностью избежать риска появления чужих глаз и ушей. В гостинице в этот период было вообще мало постояльцев, а на этаже, предназначенном для французов, и вовсе никого. Им подали кофе, шнапс, ветчину, булочки, масло и сладости — все необходимое для того, чтобы подкрепиться человеку, проскакавшему два лье под зарядившим с самых сумерек проливным дождем и собиравшемуся проделать тот же путь в обратном направлении.
Прошедшие десять лет нисколько не изменили верного швейцарца, разве что он стал теперь еще суше, еще суровее и сдержанней. Этому человеку нечасто приходилось отдыхать, ведь на своих широких плечах он нес всю внешнюю охрану тайны, выполняя долг, который возложил на себя много лет назад. Непосредственная защита была на голландце, но все, что окружало их извне, находилось в ведении Филиппа Шарра. И тем не менее он нашел теплые слова, радуясь встрече с Лаурой и Жуаном.
