Но посмотрим! Или, вернее, мы ничего и не увидим!
Пришел Геноле и сообщил, что можно садиться за стол. Фужерей предпринял попытку встать с кресла, но Лаура задержала его:
— Еще одно слово, прошу вас! Вы помните, что происходило в Гильдо до того, как вас ранили?
Он ответил не сразу, глядя на нее с жалостью и грустью. А потом вздохнул:
— Как такое забудешь? Даже в своем «небытии» мне не раз являлась та ужасная картина, но я принимал ее за кошмарный сон. Но сейчас я знаю, что все это было наяву…
Все столпились возле него, ожидая продолжения.
Фужерей ухватился за деревянные подлокотники, словно прося у дуба дать ему сил:"
"— В тот вечер в трактире, когда вы ушли к себе в комнату, я решил выйти на воздух выкурить трубку, и ноги сами привели меня к старому монастырю. Мне показалось, что некоторые его окна были освещены слабым, трепещущим светом. Я решил убедиться в том, что это мне не привиделось, и поднялся туда. Ночь была очень тихой и безветренной, ни единого звука не раздавалось вокруг… Я продвигался вперед.
К моему удивлению, дверь жилища аббата была не заперта. Я толкнул ее, и она отворилась без малейшего скрипа. Я вошел в вестибюль, откуда увидел еще одну дверь, но она была закрыта. А снизу, сквозь щель, пробивался свет. Мне показалось, что кто-то стонет. Но я не испугался, несмотря на болтовню о призраках, обитающих в этом монастыре: привидения не имеют обыкновения зажигать свечи… С большими предосторожностями я приоткрыл эту дверь и вошел в комнату. Она была полностью обставлена, на стенах висели картины, горел камин, а на кушетке лежал какой-то мужчина.
Рядом с ним сидела женщина, которая, похоже, лечила его. Он услышал, как я вошел, и приподнялся… Богом клянусь, если только он слышит меня, никогда бы не подумал, что доведется мне увидеть такой ужас, хотя каких только раненых я не перевидал на своем веку! Но этот… У него не было лица — вместо него кровавая, распухшая, обожженная плоть, с которой клочьями свисали лохмотья кожи. Только глаза, полные бешенства, оставались живыми на этой чудовищной маске.
Я открыл было рот, чтобы закричать, но не успел: на меня обрушился удар, лишивший меня памяти, и мир перестал существовать…
Оказавшись снова во власти страшного воспоминания, Фужерей едва сидел в кресле, пытаясь справиться с одышкой. Но приступ длился недолго, и когда Лаура спросила, не лучше ли ему пойти прилечь, он отказался и с видимым усилием поднялся на ноги:
— Нет, дорогая моя. Я думаю… хорошая еда принесет мне только пользу.
