Приехав в Париж, я удостоверился, что это не так и тот, кто подменил собой короля, все еще на месте. Мне стало известно также имя похитителя: некий граф де Монгальяр, премерзкий двойной агент. Я погнался за ним в Рейнфельден, где увидел его и убедился, что он так и не оправился от раны, полученной в перестрелке с людьми монсеньора герцога Энгиенского, который, как выяснилось, узнал Людовика XVII…
— Теперь я начинаю понимать, — смягчился де Роган, — но герцога Энгиенского здесь нет.
Если он не участвует в боевых операциях, его надо искать неподалеку от господина принца. Он находится сейчас в замке Брухсаль, что во владениях епископа Спирского в окрестностях Карлсруэ.
— Так далеко от места, где нашелся король? Но ведь резиденция господина принца всегда кишит шпионами, а сохранить инкогнито ребенка необходимо во что бы то ни стало! Как же…
— Разве не вы мне только что сказали, что собирались доверить ребенка именно ему?
— Собирался, но сделал бы это тайно.
И речи не могло быть о том, чтобы свалиться как снег на голову посреди бивуака, растрезвонив правду о ребенке. Опасности, подстерегающие его за границей, почти так же велики, как и на французской земле.
— Непонятно почему… — словно нехотя произнес кардинал.
— Вам действительно непонятно? Значит, Вашему Преосвященству неизвестно, что Ее Величество королева, упоминая о своем девере, графе Прованском, называла его не иначе, как Каином? Этот человек, провозгласивший себя регентом, хотя она еще была жива, ничем не брезгует, лишь бы заполучить вожделенную корону.
Это агенты графа Прованского способствовали похищению Людовика XVII и его передаче в руки Монгальяра!
Неожиданное упоминание имени Марии-Антуанетты заставило кардинала побледнеть. Не иначе, как ему вспомнились тревожные события десятилетней давности. Он отвел глаза:
— Откуда мне было знать? Ее Величество наградило меня такой ненавистью, о пределах которой я даже не подозревал…
Батц решился играть в открытую:
— И той же ненавистью, монсеньор, вы ей и отплатили, отказав в убежище ее сыну?
— Нет!
Протестующий возглас сменился голосом, наполненным грустью:
— Нет… никогда я не испытывал к ней ненависти… даже когда был заключен в Бастилии, даже когда сочинители пасквилей изваляли меня в грязи, выставив дураком и вором, укравшим бриллианты.
