Кхм, за сколько, за сколько?!
Стоит заметить, что один рубль здесь примерно равен одному американскому доллару из моего старого мира. Такой вывод я сделал, сравнив покупательские способности валют. Вот и выходит, что глава Соколовых предлагает за зверя двести пятьдесят тысяч баксов! Оу! Мазафака!
— Это не к спеху, — Степан совсем не удивляется сумме. — Даниил потом решит как поступить с грутом. Одеревеневшее мясо не портится. Мы забираем тушу, — жестко повторяет он.
— Как знаете, — пожимает плечами Борислав.
— Борислав Игоревич, — окликаю я гвардейца, наконец вырвавшись из объятий Соколовой.
Встаю и отряхиваюсь от блондинистых волос. Девушки линяют как те же кошки. — Передайте, пожалуйста, главе рода просьбу не оглашать мое участие в убийстве зверя. Пускай для магистрата и остальных всю работу сделали царские охотники.
Лицо Степана невозмутимо."
"— Я передам, Даниил, — равнодушно кивает Борислав. Думаю, он бы меня и по отчеству назвал, но у меня его нет.
Сборы занимают около двадцати минут. Гвардейцы со Светой уходят быстро.
Это у нас затягивается перенос и поклажа звериной туши с трупами в микроавтобус Степана. Наконец трогаемся. Пока едем, замечаю, что царские охотники, эти бывалые бойцы, смотрят на меня с уважением. Видимо, из-за пня-паука.
— Мы с мамой у тебя сейчас на квартире живем, — поворачиваюсь к Степану.
Тот кивает, мол, в курсе. Понятно. Значит, она звонила и сообщила о моих бандитских передрягах, то-то он так рано приехал. Я, конечно, предполагал такой поворот, но рассчитывал разделаться с Егерями уже сегодня.
Не успел.
Фургон останавливается возле пятиэтажки Степана.
— Так, бойцы, — Невзоров оборачивается к группе. — Адрес знаете, я вам дал, там и оружие сложите, и сами разместитесь на постой. Трупы в холодильник не забудьте убрать. За меня как всегда — Валуев, — кивает он на огромного, словно гризли, мужика. — До завтра.
— Пока, командир! — дружный ответ.
Мы с будущим отчимом высаживаемся налегке, автомат он оставляет в фургоне. Когда приходим домой, мама, не стесняясь, кидается Степану на шею.
А он, радостный, говеет и обнимает любимую. Я любуюсь ими, а потом меня осеняет идея. Убегаю к своим вещам и быстренько возвращаюсь обратно с камерой в руках.
— Ну-ка, улыбнитесь, — навожу я объектив на двух голубков и свою голову тоже впихиваю в кадр.
* * *— Гребаный пень! Еле выбрались, — рычит Коршун, откинувшись на спинку стула. Он закидывает ботинки на разломанный стол, весь в осколках от взрыва шахида-обезьяны.
