Трубочку на память оставите, очень уж удобная?
— Бери, пользуйся, — разрешил Петр.
— А жалеете, что меня тогда на небо не отправили. По глазам вижу — жалеете. Ну скажите — жалеете?
— Жалею, — согласился Петр, — но ошибку можно исправить.
— И я себя казню, надо было там, на заимке, застрелить, но это тоже дело поправимое. Все еще поправимо. Мы еще такой костер запалим! Не только такая мелочь, как вы, Щербатов, но и царишки все ваши вместе с наследниками сгорят. Мы в России неистребимы. И спать вам спокойно не доведется.
«Пожалуй, что так», — молча согласился Петр, глядя на Никольского, жадно втягивавшего в себя табачный дым.
— А-тай-ди! — нараспев закричали конвойные, отсекая сердобольных баб от арестантов. — А-тай-ди!
Петр, выполняя команду, пошел, не оглядываясь, к дому, но спиной чувствовал, что вслед ему глядят леденистые глаза Никольского.
38
По вороненому стволу берданки неторопко ползла яркая божья коровка. Двигалась медленно, с перерывами, и ни разу не оскользнулась, а когда добралась до конца ствола, учуяла, что перед ней обрыв, и замерла.
Рука тянулась сощелкнуть ее на землю, в густую траву, но Петр боялся пошевелиться и божья коровка продолжала краснеть махоньким пятнышком на обрезе ствола. Солнце припекало сильней, по лицу ползли капли пота, но Петр их тоже не вытирал, только иногда прижмуривал глаза и сразу открывал, зорко вглядываясь перед собой, стараясь не пропустить долгожданный момент.
Лежал он в развилке старой большой ветлы, положив на спину несколько разлапистых сломанных веток так, чтобы они и голову ему закрывали.
Для надежности, чтобы не соскользнули, они были перехвачены веревочкой. Листья под солнцем увядали и пахли осенней прелью. Медленно тянулось тягучее время. Ныло тело от неподвижного лежания.
А долгожданный момент все не наступал.
«Плюнь, плюнь и забудь! — пытался приказать самому себе Петр, изнывая от неподвижности и тяжелого духа усыхающей листвы. — Ты же не убийца! Тем более — не в бою!» Но, мысленно произнося эти слова, он им не подчинялся и продолжал лежать и вглядываться в недалекий частокол, посеревший своими верхушками от дождей и ветров.
За частоколом виделось приземистое здание этапа, крыша которого была подернута от старости зеленым мхом.
Вот конвойные лениво зашевелились и, поддергивая на плечах винтовки, стали расходиться по углам частокола, другие вышли за ворота, третьи направились к зданию этапа и там образовали перед закрытыми еще дверями коридор.
Настал, настал долгожданный момент.
