Чем ближе они подходили, тем явственней в общем шуме слышалось звяканье железных цепей. Легкое облако пыли лениво вставало над бредущим этапом. Голова его медленно поравнялась с домишками окраинной улицы, выбралась в поле, к истоку едва различимой дороги, по которой, видно, мало ездили в последнее время, и там, послушная резкой команде, остановилась, дожидаясь, когда подтянется хвост вместе с подводами, на которых сидели, вперемешку с барахлишком, больные и увечные арестанты.
На Петра дохнуло от этого зрелища такой тоской и безнадежностью, что он повернулся и хотел уже уйти в дом, чтобы ничего не видеть, но тут после очередной команды этап повалился, как подкошенный, на мягкую траву, на привал.
Из домишек стали выходить бабы с небогатой снедью в руках, потянулись к арестантам.
— Не пущают их теперь на тракт, — сообщил Петру подошедший Кузьма Павлович, — чтобы, значит, вид не портили и Царевичу на глаза не попали. А там у нас старый этап, — махнул рукой на холмы, — брошенный, вот их туда и собирают, в отстой, ну а после снова на тракт выведут.
Пойду скажу старухе, пусть чо-нить подаст, жалко христовеньких.
Петр сунул руку в карман, нащупал горсть медных монет и направился к арестантам. Каждого, кто подходил с милостыней, сразу же окружали расторопные невольники, выхватывали прямо из рук хлеб, молоко, яйца. Петр, почти не глядя в лица, рассовал мелочь, повернулся, чтобы уйти, но его остановили, ухватив за рукав.
— Табачку курнуть разрешите, — услышал он над ухом вкрадчивый голос, — по нашей бедности будьте благодетелем.
В голосе явно слышалась насмешка.
Круто обернувшись, он увидел перед собой арестанта в рваном халате, подпоясанном обрывком веревки. Большая борода, закрывающая половину лица, была растрепана, и из нее выкатывался на висок широкий рубчатый шрам. «Никольский?!» — чуть было вслух не произнес Петр.
— Да, да, он самый, господин Щербатов. Я же говорил, что мы еще обязательно увидимся. Как в воду глядел. — Холодные, леденистые глаза смотрели в упор.
— Наслышаны, что вас освободили. А мы вот маленько еще задерживаемся. Но скоро тоже освободимся. Я помню — выстрел за мной. Я ничего не забываю. А как табачку курнуть?"
"Петр машинально сунул ему потухшую трубочку. Никольский раскурил ее от своей спички, затянулся, и леденистые глаза потеплели, будто подернулись масляной пленкой.
— Премного благодарствую, господин Щербатов. До встречи. Надеюсь, что она последней будет.
