Он распахнул дверь в кабинет, втолкнул Петра и сам хотел войти следом, но Воротынцев, не поднимаясь из-за стола, махнул на него рукой:
— Выйди, — а вслух добавил: — И дверь закрой.
Дверь за Петром неслышно закрылась, и Петр остался в кабинете вдвоем с Воротынцевым. Долго всматривались друг в друга, словно примеривались.
— Ну-с, господин Щербатов, — первым нарушил молчание Воротынцев, — прошу, садитесь. Будем знакомиться. Моя фамилия — Воротынцев. До недавнего времени служил под началом небезызвестного вам полковника Нестерова.
Надеюсь, вы его не забыли?"
"Петр неопределенно пожал плечами.
— Понимаю, понимаю… Пытаетесь уяснить — откуда ветер дует и почему вы здесь оказались? — Воротынцев пожевал губы и продолжил: — Я объясню. Оказались вы здесь для того, чтобы ответить на следующие вопросы: как и при каких обстоятельствах сбежали с каторги, как и при каких обстоятельствах вы встречались после этого с полковником Нестеровым, как и при каких обстоятельствах снова оказались в Томске, а затем и на заимке? Ну-с, начнем отвечать?
— Спросите лучше у самого Нестерова, вы с ним, как я понимаю, по одному ведомству служите.
— Я у вас спрашиваю! — повысил голос Воротынцев.
— А вот кричать на меня ни в коем случае не надо. У меня от крика, знаете ли, голова болит, и я тогда ничего не соображаю. На вопросы отвечать не буду.
— Перестаньте фиглярничать, Щербатов! Или вам так хочется на каторгу? Она вам обеспечена. С большим довеском!
Петр посмотрел на Воротынцева, словно хотел запомнить его рассерженное лицо, и отвел глаза в сторону.
Увидел, что в переднем углу кабинета висела маленькая иконка Спасителя и, невольно перекрестившись, молча взмолился: «Господи, сколько мне еще мытариться?!»
— Эй, кто там?! — закричал Воротынцев. — Зайди быстро! — в дверях тут же вырос городовой, грозно сдвинул большие, пышные усы. — Этого — в одиночную камеру, под особый догляд! — и уже в спину, когда Петр перешагнул порог, Воротынцев крикнул: — Запомни, Щербатов: все, что мне надо, — вышибу!
Петр не обернулся, подталкиваемый все теми же городовыми, которые его арестовали, покорно пошел туда, куда его повели, — опять в неволю.
Камера оказалась узкой, как пенал, с узкими же нарами, намертво прикрученными к стене, с высоким зарешеченным окошком, сквозь которое даже через грязное, почти черное стекло весело ломился солнечный луч, ложась неровной полосой на пол. Петр наступил на него и долго стоял, покачиваясь, пытаясь примириться с новым своим положением.
