Я здесь так, для подхвата… — Петр говорил эти слова ровным, спокойным голосом, а сам лихорадочно прогонял одну мысль за другой и, ухватившись за нечаянно пришедшую ему придумку, уже следовал только ей: — Тетрадь в другом месте, там же профессор Гуттенлохтер, который тронулся умом. Здесь только перевалочный пункт, и добираться отсюда еще верст сорок, по бурелому.
Никольский на мгновенье задумался, опустив револьвер, но тут же его снова вскинул и придавил ствол прямо в лоб Петра, крикнул:
— Врешь! Нам доподлинно известно — тетрадь здесь, у вас! Говори! Иначе — стреляю!
Петр спокойно продолжал смотреть на него снизу вверх:
— Стреляй, мне больше сказать нечего.
И замолчал, закрыв глаза. Он был уверен, что сейчас его не убьют, он нужен живой, а еще не убьют потому, что он должен увидеть Феклушу.
И оказался прав.
Никольский нехотя опустил револьвер, качнулся в раздумье, процедил, почти не размыкая тонкие губы:
— Ладно, к разговору еще вернемся.
Оставил возле Петра охрану из двух человек и быстро вышел во двор, на ходу отдавая быстрые и властные команды.
Но слов этих команд Петр не расслышал. Закрыв глаза, он пытался вспомнить Никольского, который униженно кричал, что боится жить. И вспомнил. Вспомнил даже, что лоб у него был покрыт мелкими бисеринками пота. «И, действительно, другой человек. Эх, Петр Алексеевич, палить надо было, пока патроны не кончатся!»
Он открыл глаза, осторожно стал рассматривать своих охранников.
Молодые крутоплечие парни с разбойными рожами сидели спокойно, даже казалось, что они подремывают. «Эти здешние, — догадался Петр, — этих Цапельман нанял. А главный у них — Никольский. Главарь боевки возрожденного «Освобождения». Как же у них быстро головы отрастают!»
Во дворе снова раздалось несколько выстрелов. Один из охранников толкнул своего напарника локтем в бок: «Глянь, что там делается».
Тот послушно выскочил, скоро вернулся и сообщил:
— Там еще одного выкуривают, в подвал забился.
Ершистый гад, огрызается! Побегу пособлю…
И снова выскочил.
Петр проводил его взглядом до распахнутой двери, увидел в светлом проеме кусок двора, высокий забор и молча ахнул: через забор густо сыпались люди. Без криков, без выстрелов они тут же открыли ворота, и снаружи, столь же густо, вбежала целая толпа, сразу рассредоточиваясь в разные стороны.
Нехорошая, тягостная тишина повисла над всей заимкой.
