В ответ — неразборчивое бурчанье, и снова: — Ворота закрыть! Я неясно сказал?!
Быстрые шаги — и в дом, нагнув в дверях голову, вошел высокий человек в распахнутом полушубке. Шапки у него на голове не было, и длинные волосы вольно торчали во все стороны, как и борода, похожая на растрепанный веник. С правой стороны на висок выползал широкий багровый шрам. Свежий, еще не затянувшийся как следует. Что-то неуловимо знакомое было в этом человеке, но Петр никак не мог вспомнить.
— Встать!"
"Петр неторопливо поднялся.
На него в упор смотрели серые леденистые глаза. Человек еще ближе придвинулся к Петру и, не моргая своими леденистыми глазами, сказал:
— Здравия желаю, господин Щербатов. Что, никак не признаете? А мы вас не забыли. И вас помним, и Мещерского, и еще кое-кого. Всех помним! И в любом случае, — приставил револьвер к подбородку Петра, — в любом случае уж для вас-то мы пули не пожалеем. Вы для меня пожалели, а я для вас — нет!
«Никольский?! Не может быть! Неужели тот слизняк, которого я не пристрелил, так разительно изменился?»
— Вижу, что удивлены.
Вижу… Как же! Подарили жизнь раздавленному трусливому человечку, а он взял да и явился в другом обличии. Я тогда, после вашего визита, настолько испуган был, что даже к полковнику Нестерову бегал услуги свои предлагать. И служил ему! А потом плюнул. Надоело бояться. Взял револьвер и посреди белого дня отправил на небо городового. Подошел и застрелил. И скрылся. Этого оказалось достаточно.
Перешагнул через себя и — другой человек. Ваш вшивый психологический эксперимент, господин Щербатов, полностью провалился. Пшик! И застрелить мне теперь вас — все равно что муху прихлопнуть. Я понятно говорю?
Петр молчал. «Прав Никольский, — думал он, — стрелять надо было, сразу и не задумываясь».
— Я понятно говорю или нет?
Не открывая рта, Петр кивнул головой.
— Где тетрадь Гуттенлохтера? Какой маршрут? Можно ли сплавиться по реке? Когда вы собирались выходить? Вопросы несложные, ответить на них можно без всякого труда.
Если ответите — я вас отпущу. Если нет… — ствол револьвера, еще теплый от стрельбы, плотнее притерся к подбородку.
Петр сел на лавку и вытянул ноги. Снизу вверх посмотрел на Никольского, негромко ответил:
— Стреляй, я смерти не боюсь, я боевой офицер, я каторгу прошел. И ты хочешь меня напугать? Время зря потеряешь. А тетради здесь нет, она в другом месте, и маршрута я не знаю, от меня все скрывали.
