Скачу, а сама боюсь — вдруг не догоню, на постоялых дворах спрашивала… — Феклуша потуже перевязала шаль и, опустив глаза, попросила: — Мне бы хлебца кусочек, я как без ума выскочила, ничего не взяла…
— Хлебца ей кусочек! — взревел Боровой, — кнута бы тебе хорошего!
— За что? — растерялась Феклуша.
— А за то! Сидеть надо было и не рыпаться! Куда мы теперь с тобой? В игрушки играть?!
— Я за вас напугалась.
— Слышь, господин офицер, напугались за тебя! Я-то ей и на дух не нужон!
— Замолчи! — отчеканил Петр и вплотную придвинулся к Боровому.
Тот удивленно вскинулся, потому что стоял перед ним совершенно иной человек. Даже следа не осталось от прежнего спокойствия и равнодушия. В прищуренных глазах прорезался стальной блеск, голос наполнился нутряной силой, и Боровому в момент стало ясно, что такие глаза и такой голос могут принадлежать лишь тому, кто умеет командовать и подчинять людей своей воле. Он даже слегка отшатнулся от Петра.
— Сейчас, не сходя с этого места, — продолжал тот, — ты все расскажешь.
Все! Иначе я ее забираю и уезжаю отсюда.
— А не боишься? Что Дюжев скажет? А если я скажу?
— Плевать!
Боровой помолчал, раздумывая, махнул рукой:
— Будь по твоему. Только давай до места доедем и девку покормим.
И снова их встретил угрюмый хозяин заимки. Ничего не говоря и не спрашивая, распахнул ворота.
— Скажи своей, чтоб жрать подала без задержки, девку в перву очередь накормите, — скомандовал Боровой хозяину, а затем обернулся к Петру: — Пойдем.
Уверенно поднялся на крыльцо, но в дом не пошел.
В темных сенях свернул к лестнице, которая вела на чердак. Толстые сосновые перекладины заскрипели под его тяжестью, но сдюжили. На чердаке, в полной темноте, он долго шарил руками, поднимая старую пыль, затем попросил:
— Спичку запали."
"Петр чиркнул спичкой, Боровой подставил под колеблющийся огонек оплывшую половинку стеариновой свечи. Толстый фитиль медленно занялся, и пламя растолкало темноту. Перед ними высился большой деревянный ларь, накрытый толстым слоем пыли, сбуровленной местами руками Борового.
По углам ларь был обит жестью, прошитой для надежности еще и гвоздями. Боровой молча передал свечу Петру, уперся обеими руками в толстую крышку, и она подалась с тягучим скрипом, открывая темное нутро. Шибануло тошнотным, застоялым запахом. Петр подвинулся, вытягивая перед собой свечу, и отсвет пламени, покачиваясь, выхватил из темноты человеческую голову, обтянутую высохшей пергаментной кожей. Пустые глазницы чернели двумя жуткими впадинами.
