– Катерина Ивановна Мармеладова с семейством!»
– Вы будете покупать? – нетерпеливо спросила женщина, и он вздрогнул от ее манящего голоса. – Тут вам не Третьяковка, поскорее определяйтесь.
Непонятно, как мог манить голос, в котором слышалось столько презрения, но он именно манил.
– Где вы живете? – спросил Сергей.
– Это не ваше дело.
– Конечно, не мое, – пожал он плечами. – А ваше. Девочка замерзла, вы не видите? Ей обязательно продавать ваши картины ночью на дороге?
– Она сама захотела со мной, – сердито сказала женщина.
– Я никому себя не навязываю. Вы остановились, чтобы меня воспитывать? Должна вас разочаровать, мы уже уходим.
– Садитесь, я вас отвезу, – сказал Сергей. – Что-то я не вижу в обозримом пространстве никакого жилья. А необозримое пространство ваша девочка пройти уже не в состоянии. Довезу вас до дому и там заплачу за картины. За одну или за две, на месте определюсь, – усмехнулся он.
Он видел, что презрение к нему борется в этой женщине с желанием поверить в неожиданную удачу.
Безнадежная бредовость ее занятия – продажи картин в сумерках у обочины, на столе для пирожков – была слишком очевидна. А ему в самом деле было жаль замерзшую девочку, и… И что-то еще он чувствовал, когда предлагал подвезти их до дому, но что именно, не понимал.
– Вряд ли вы что-нибудь купите, – сказала женщина. – Но с паршивой овцы… Пойдем, – обернулась она к девочке. – Пусть отвезет – он хочет чувствовать себя благодетелем.
Жили они, оказывается, в Туракове. Сергей ездил по Ярославке часто, но в деревню эту, конечно, никогда не заезжал – видел только указатель поворота на нее.
«Чертова баба! – сердито думал он, пока машина прыгала по ухабам раздолбанной, спускающейся под холм дороги к темнеющим вдалеке приземистым домам. – Километров пять, не меньше. Ладно самой, но девчонке-то ради чего мучиться?»
Обе они сели сзади, и он время от времени поглядывал на них в водительское зеркальце.
Женщина откинула капюшон, и классическая правильность всех черт ее лица стала совершенно очевидной. С нее самой можно было писать картину или лепить скульптуру. Нет, скульптуру, пожалуй, нельзя было: слишком беспокойным было ее лицо. Ощущение беспокойства каким-то странным образом вызывал даже высокий мраморно-белый лоб, не говоря уже о вздрагивающих губах и разметавшихся по плечам прядях спутанных волос, темных и густых.
