Не сразу соображаю, что ей и дышать подо мной нечем. Терпит, безусловно. Она и раньше многое выдерживала. Сейчас же вообще все в угоду мне, мудаку, делает. Я ради нее, конечно же, тоже. Но порой вот как переклинит, забываю об осторожности и необходимой нежности.
— Ты как? — откатываясь, осторожно тяну Татку за собой.
Отдышаться пытаюсь, когда она, разомлевшая, крепко обнимает меня. Приподнимая голову, в глаза заглядывает и улыбается.
— Ты, конечно, медведь, Рейнер, но я привыкла. Мне нравится.
— Нравится?
— Угу, — мычит с каким-то тягучим ритмом, словно напевая. Смущается и все равно выдает: — Давай еще раз.
Только использованную «резину» стянул. Планировал дать Татке отдохнуть. Она же этим своим предложением все усилия на ноль сворачивает. Чувствую, член снова встает. Да с таким рывком, что слабо соображаю, как правильнее поступить.
— Точно, можно? — все, что уточняю.
— Точно…
На второй заход Тату сверху усаживаю. Надеюсь тем самым делегировать контроль и силу.
Получается слабо, но хоть дыхание из нее не выбиваю.
— Я так скучала… — снова шепчет она уже после второго оргазма, не переставая об меня тереться."
"— Люблю тебя, — наконец-то, тоже способен вразумительно изъясняться.
— А я тебя, — приклеивается так, что не оторвать. Но мне и не надо. Все подождет. — Знаешь… Хорошо получилось, — выдает что-то неопределенное. Нутром чую, очень важное. — Знаешь?..
— Что?
— Ну… Все, — так же завуалированно.
А я теряюсь. Сердце отчего-то разгоняется, как дурное. — Именно так. Хорошо.
— Хорошо?
— Да. Что пришел и забрал… И потом… Все, что дал… Чему научил… Что говорил… Понимаешь?
Не особо. Но киваю. И запоминаю, в надежде, что позже в полной мере осознаю.
— И потом… Что отпустил… Что не давил… И потом… — притормаживая, шумно втягивает воздух, чтобы иметь возможность продолжить. — Что приехал и… Все сделал… Для меня все сделал… Хорошо, да. Хорошо же? Для тебя?
— Правильно.
Наперекор себе шел. На горло наступал. К Татке прислушивался, ее интересами научился жить. И все равно присвоил.
Присвоил, потому что моя. Потому что по-другому быть не может.
Теперь и она понимает.
— Я люблю тебя, — произносит так просто.
Глядя прямо в глаза — спокойно и ласково.
— Красивая моя, родная…
— Твоя, — с придыхание растягивает это короткое слово и улыбается.
— Да, моя.
Перед людьми. И перед Богом. Моя.
