Вопросов старшине больше не задавали. Все поняли, что выход один – уходить из-под огня.
Усольцев, выслушав Сочку, приказал немедленно сворачивать лагерь.
– Полицаи по вашим следам немцев сюда через час-два приведут. Быстро они предателей находят.
– Дерьмо, оно сразу всплывает, – обронил Родион Сочка, который чувствовал вину за гибель товарищей.
Ни Усольцев, ни Козырев ни в чем не упрекали старшину. Сейчас важно было как можно скорее покинуть стоянку. Когда я строил роту, невольно стал свидетелем случая, который надолго врезался в память.
Лейтенант, лежавший в повозке с ампутированной ногой и сильно мучившийся от боли, достал из-под шинели наган. Он хотел приставить ствол к груди или голове, но к нему кинулся санитар, чтобы отобрать оружие. Тогда лейтенант, торопясь, выстрелил себе в живот. Его перевязали, но раненый потерял сознание и вскоре умер.
Ночью исчезли несколько бойцов, в том числе один человек из моей роты. Он оставил противогаз, гранаты, часть патронов, но винтовку прихватил с собой.
Комиссар полка Залевский, оглядев меня, сказал:
– Один предатель сбежал. Сколько еще из твоей роты сбегут?
– Не знаю, – вызывающе ответил я.
– А то, что ты за своих бойцов отвечаешь, знаешь?
– Так точно.
– Если сбежит кто-нибудь еще, разговор будет другой. Разложения полка я не допущу.
И хлопнул ладонью по деревянной коробке «маузера». Когда комиссар ушел, Миша Ходырев сплюнул и передразнил его:
– Разложения он не потерпит! От трех тысяч в полку три сотни бойцов осталось. Такие у нас командиры и комиссары.
Зато денщик ему каждый день ордена да пряжки драит, «маузер» чистит. Хотя на хрен ему такой хороший пистолет, он на переднем крае никогда не бывает.
Всего дезертировали в ту ночь человек шесть. Чередник вместе с Раскиным тоже получили выговор, как и другие командиры и политруки. Днем мы угодили под бомбежку, хотя двигались осторожно и постоянно следили за небом.
Но пару истребителей «Мессершмит-109» прозевали. Если бомбардировщики были слышны издалека, то эти скоростные машины словно выныривали из ниоткуда (скорость – почти сто метров в секунду).
Снова посыпались осколочные бомбы, а со второго захода нас обстреляли из пушек и пулеметов."
"Мы уже кое-чему научились, разбегались под деревья шустрее (хотя надо ли этим хвалиться?) и от обстрела спасались. Но «полусотки» и десятикилограммовые бомбы успели натворить дел. Потери были меньше, чем в первую бомбежку, – но восемь человек мы похоронили, а трое бойцов позже умерли от ран.
