Бессвязные слова, формирующие обрывки фраз… И, наконец, легким ветерком до меня долетают мысли:
— Она так желала его побега… Заставила меня под диктовку… Меня, своего капитана… Пусть насладится последствиями… Ардо Кроу — глупец и предатель… Подстрекать к мятежу против левийского правительства… Просветленная Лия Клерр — невеста государственного преступника… Как ей, гордячке, такой поворот? Огорошить… Проучить… Пусть знает, к чему ведет своеволие… Но зачем, ко всем бесам, она понадобилась черным стражам? Верховный?!
Нога спотыкается о какую-то преграду.
Недолгое ощущение полета, и в ладошки-коленки болюче врезается что-то невероятно твердое. Оглушенная, ослепленная трансом и внезапной болью, растерянно оглядываюсь по сторонам.
Я распласталась на пестрой, мозаичной плитке. Взгляд мой тут же натыкается на две пары мокасин, стоящих почти перед носом. Знакомую капитанскую обувку вкупе со специфичным запашком я игнорирую, а вот по незнакомой, испещренной затейливыми узорами, ползу взглядом вверх, до предела задирая голову.
Передо мной стоит облаченный в серебристо-белую кандуру мужчина. Сколько ему лет — неразрешимая загадка. Гладкая белая кожа сияет молодостью. Правильные, в целом, черты лица не портит даже крючковатый нос. Помнится, некий гуру физиогномики утверждал, что такая форма носа свидетельствует об исключительной проницательности, подозрительности и даже коварстве. Такого на мякине не проведешь. Янтарно-карие глаза властно блестят и протыкают меня насквозь, как шампур куропатку. Лицо чисто выбрито, но стригся он, похоже, давненько — его голову украшают сейчас длинные, белые волосы.
И не понять: то ли это седина, то ли он с детства наполовину альбинос. Он настолько хорош собой, что я невольно тянусь увидеть его уши — не эльф ли? Нет. Уши как уши. Обычный мужик. Если, конечно, уместно так называть верховного мага.
Маг учтиво тянет мне руку, предлагая помощь. Вкладываю свои пальцы в его холодную, твердую ладонь, неуклюже на нее опираясь, встаю. От его прикосновения зуд разом стихает, и я впервые за прошедший день вздыхаю с облегчением.
Внезапно раздается холодный, металлический голос:
— Почему просветленная привязана к тебе веревкой, капитан?
— Прошу дозволения доложить об этом наедине, магистр. Разговор слишком серьезный. Не для чужих ушей.
— Ее уши не лишние здесь. Как и рот.
Капитан плотно сжимает губы, и я готовлюсь к знакомым скрежещущим звукам, но он берет себя в руки. Очевидно, скрежет зубами перед вышестоящими — признак дурного тона.
