Остановившись у приоткрытой двери, Адам прислушался и… не услышал ничего. На мгновение ему представилась страшная картина — комната, заваленная бесчувственными телами несчастных. Оглушенных смертоносным печеньем.
Он осторожно отворил дверь пошире. И потрясенно захлопал глазами.
Комната купалась в лучах солнца, бьющих в широко распахнутые окна, гулял свежий ветерок. Выцветший ковер, похоже, вытащили во двор и хорошенько выбили из него дух, прежде чем аккуратно постелить на пол. Собранные отовсюду тарелки, чисто вымытые, горкой возвышались на столе.
Печку вычистили, мебель расставили ровно. Младшая девочка в дальнем углу комнаты деловито орудовала метлой, поднимая клубы пыли.
Один из мальчишек оттирал тряпкой покрытую копотью стену, оставляя на ней светлые дорожки. Его брат отмывал окно, а старшая девочка, Кэтрин, повязав передник, помешивала в котле какое-то густое варево, от которого шел довольно аппетитный запах.
Никто из детей не буянил и не гремел, все ходили на цыпочках, стараясь двигаться бесшумно.
Тишину нарушало лишь мерное похрапывание. Миссис О’Флаэрти с открытым ртом, тихонько булькая, дремала в своем кресле. На коленях у нее спал ребенок лет двух или трех, посасывая пальчик во сне."
"Пройдя в глубину комнаты, Адам увидел Еву, стоявшую у окна. На голове у нее красовалась адмиральская треуголка, сложенная из старой газеты, а на животе — какой-то лоскут или платок, заменявший фартук. Ева прижимала к себе младенца.
Покачивая его, она вполголоса напевала:
О, если вы думали, что никогдаНе видать вам кончины Колина,Из славного рода Эверси,Идемте со мной, господа,Идемте со мной, да-да…«Песня на все случаи жизни», — признал про себя Адам.
Похоже, Ева тоже усердно трудилась все утро. Лицо разрумянилось, волосы растрепались. Адам заметил у нее на плечах два грязных мазка наподобие эполет — отпечатки могучих собачьих лап. Он невольно замер, залюбовавшись ею.
Должно быть, Ева почувствовала его пристальный взгляд или заметила неподвижную фигуру. Она подняла голову и увидела Адама.
Какое-то неуловимое выражение промелькнуло в ее глазах, — возможно, это был отклик на то чувство, которое она прочла во взгляде пастора.
Графиня вновь склонилась над ребенком и тихонько запела. Младенец беспокойно зашевелился, но ей удалось его убаюкать. Она улыбнулась Адаму, поднесла палец к губам и подмигнула. Потом продолжила «Колыбельную о Колине Эверси».
Лихой красавец, сердцеед,Он натворил немало бед…Младенец зевнул и махнул сжатым кулачком, словно салютуя.
