Негромкое квохтанье кур и взрывы смеха, доносившиеся из окон дома, составляли резкий контраст с этой напряженной тишиной, наполненной горечью и яростью.
— Вы ведь понимаете, что весь город отвернется от пастора, если он спутается с вами, леди Булман, — небрежным тоном, почти вскользь обронила Эми. — Это его погубит.
Ее слова прозвучали как пощечина.
Ева посмотрела на Эми, которая дерзко пыталась выдержать ее взгляд. Но мисс Питни недоставало опыта, а Ева в совершенстве владела искусством прожигать взглядом насквозь.
Эми вскоре сдалась, отвернувшись к сараю.
— Знайте, пастор отдал мне крест, думая, что я нуждаюсь в утешении, мисс Питни. — Голос Евы слегка дрожал от сдерживаемого гнева. — Знайте, что добрый человек находит хорошее в других. Знайте, что он видит во мне друга и только.
«Знай, что ты лицемерка, Ева».
Недоверчиво взглянув на нее, Эми устало бросила:
— О, ради бога, сделайте милость, не считайте меня глупой. Может, я и простовата, леди Булман, но я не слепая. Как и все остальные в этом городе.
Адам опрокинул в себя три чашки кофе и с жадностью съел намазанный маслом ломоть хлеба в предрассветной темноте воскресного утра. Приближался час службы. Листок с текстом проповеди так и остался пугающе чистым, на нем не появилось ни единого слова, как и в пустой голове Адама. Он занес перо над бумагой, отчаянно молясь о вдохновении. Преподобный все еще надеялся, что проповедь сочинится сама собой каким-то волшебным образом. Накануне ему не удалось взяться за нее — он весь день стучал молотком, латая крышу дома О’Флаэрти.
Да… да! Знакомое ощущение! Адам радостно встрепенулся, предчувствие озарения шевельнулось в нем. Казалось, слова вот-вот потекут рекой!
Рука его быстро вывела:
«Я поцеловал ее. Я поцеловал ее. Я поцеловал ее».
Пожалуй, проповедь вышла не слишком удачной, но прихожане, несомненно, нашли бы ее поучительной.
Написанные на листке слова светились, как звезды. Их сияние заполняло душу Адама до краев, чувства бурлили в нем, грозя вырваться на свободу. Ему хотелось запеть, крикнуть во весь голос, прервав сладкую дремоту миссис Далримпл и испугав ее до полусмерти.
Он замер, прислушиваясь к себе и чувствуя, как где-то в груди расправляет крылья птица, готовая взлететь. Его омыло теплой волной радости, и на мгновение он позволил себе раствориться в ней. В конце концов, почему бы и нет? Что в этом дурного? Но разве не так рассуждает всякий грешник? «Что дурного в том, чтобы взять полпенса из кружки для пожертвований? Никто и не заметит.
