Она кипятилась, нервничала и постоянно ссорилась то с отцом, то с мамой. Ей казалось, что в их доме нет ни счастья, ни света, ни радости – одна бесконечная тоска, как в опере Джакомо Пуччини. К вечеру ее выворачивало наизнанку и хотелось побросать в сумку еще не высохшие вещи и убежать на автостанцию.
Раздражало все: мамина ограниченность, преданность кухне и отцовское брюзжание. Он собирал в потрепанную зеленую папку газетные вырезки о неудачниках, страдальцах и цитировал их истории при каждом удобном случае.
Часто вспоминал какого-то отставного полковника, всю жизнь собирающего на «Волгу». Наконец-то удалось купить автомобиль модного на то время черного цвета, и солдатик пригнал его прямо под дом. Вечером, как положено, посидели, обмыли, отпраздновали, а на утро машины не оказалось. Ее виртуозно угнали, и хозяин так и не успел проехать даже ста метров. Отец откладывал заметку, поднимал палец и провозглашал:
– Ну, что тут скажешь? Судьба…"
"Мира спорила. Пыталась доказать, что подобные неудачи скорее исключения из правил, чем норма.
Отец сердился и требовал наконец-то снять «розовые очки». Он не пропускал ни одного выпуска новостей и чаще всего ужинал перед телевизором. Хрустел бочковыми огурцами под кадры упавших самолетов, перевернувшихся в Китае поездов и затонувших паромов, а потом появлялся на кухне и рассказывал о какой-то бабушке, убившей своего внука:
– Она его посадила на санки, укутала одеялом, подмостила, чтобы не задувало, и везла по дороге, держа за веревочку.
Неожиданно санки перевернулись, и малыш упал прямо под колеса грузовика. И что? Насмерть.
Мама охала, ныряла с головой в аптечку, а Мира, как всегда, лезла на рожон:
– Папа, ты лично знаешь эту женщину?
Он вскидывал голову, и по лицу расползалась брезгливая гримаса.
– Нет. А что, для сочувствия требуется личное знакомство? Мне очень жаль тебя, Мира, но ты постоянно забываешь, что мы прежде всего люди, а не звери какие-то. И что сострадание, сочувствие – это то, что отличает нас от животных.
Мира еще больше заводилась и бегала по комнате, как человек, которого неожиданно настигло расстройство желудка:
– Пап, ну как ты не понимаешь! Если мы будем постоянно скорбеть по всему человечеству, у нас не останется ни времени, ни сил для собственного счастья.
Мама, уже прилично накачанная успокоительным, вклинивалась и тихим загробным голосом добавляла:
– Отец о жизни с тобой говорит, о страстях, а ты пытаешься отгородиться от внешнего мира.
