Едва заикнулась, что мало денег, парни оживились еще больше:
— Ничего страшного! Оформим микрокредит.
Мама и про это рассказывала. Чуть ли ни тысячу процентов потом придется заплатить.
— Да что вы, девушка! — обиделись похоронные агенты. — Ставка, как в банке. Один процент в день.
«Почему у меня нет друзей? Нет мужа? Нет вообще никого?!» — в отчаянии думала Арина.
Она подписывала какие-то бумаги, но думала совсем не про похороны. Что она будет делать — да хотя бы сегодня вечером, когда тело мамы увезут в морг?
Смотреть — одна! — телевизор? Читать книгу? Играть на скрипке?! Заканчивать мамину вышивку?
Ей казалось: мамин дух сейчас тут, в кухне.
Сидит на табуретке, жалостливо смотрит на дочь.
С кем ей теперь поболтать? Кто погладит ее по голове? Кто пуговицу пришьет, наконец? Арина даже этой нехитрой науке не научилась. Зачем — если мама с иголкой-ниткой управлялась куда ловчее.
— Может, ты мне хотя бы приснишься, — пробормотала дочь.
— Итого с вас сто тридцать четыре тысячи, — подвел итог похоронный агент.
Сумасшедшая сумма. Но мама всегда говорила: похороны стоят дорого. Только откладывать на них так и не начала.
* * *Пятого января в полдень Арина стояла на Крымском мосту. Всю ночь была пурга, и сейчас девушку со всех сторон обступала засахаренная в снегу Москва. Крыши машин одеты в белые шапки, старушки-оригиналки отряхивают от светлого пуха зонты, и только незамерзшая черная река нарушает уютный лубок.
Арина тщетно пыталась зарядиться от столицы праздником, беззаботностью, снегопадом.
Заставляла себя смотреть: на миганье гирлянд, молодняк в дед-морозовских колпаках, мелюзгу, что идут с елок, важные, с чемоданчиками конфет. Но глаз все равно резало беспощадным стеклом: вот ритуальный автомобиль пробирается сквозь праздничную толпу разноцветных машинок. На двери темного, закрытого на праздники офиса висит табличка: «Выхода нет». Пьяный бомж вопит-разоряется: «Жизнь — дерьмо!» А ледяная, аппетитно-черная Москва-река завораживает окончательно.
Сначала Арина встала у моста просто посмотреть вниз.
Но едва встретились ее глаза, полные слез, и ледяное течение — будто колдовство случилось. Зловещее, мрачное. По крайней мере, оторвать взгляда от воды девушка больше не могла. Все ниже наклонилась через перила и глядела, глядела. Кричала про себя: «Прочь! Уходи! Глупо. И холодно. И больно. И бессмысленно, наконец». Но все сильнее хотелось: один прыжок — и больше нет страданий. Плыть по стылому, равнодушному течению.
