Все-таки я был вор, причем вор старой формации, впитавший в плоть и кровь законы блатного мира. Зона, вернее, та атмосфера, которая окружала воровской мир, была мне жизненно необходима. Она была частью моего естества, моей лучшей частью. А законники были моей семьей. В любой, даже самой дружной семье бывают размолвки, ссоры между братьями, но стоит возникнуть внешней угрозе — и семья воссоединяется вновь.
Рядом со мной, отодвинув кресло, присел Федул — добродушный дядька лет сорока, спина — с железнодорожную колею, кулаки — точно пара молотов, и багровый косой бугор шрама между белесыми бровями.
— Можно, Медведь, присесть рядом с тобой?
— Честь окажешь, Федул… Присядь!
— Я с тобой, Георгий Иванович, выпью, мне этого и достаточно. Пускай они там свое пиво тянут, а я водочки, я — как всегда."
"Федул казался всем добродушным увальнем — улыбался широко и беззащитно. Он походил на крестьянина, которого только что оторвали от сохи, затянули в отутюженный костюм, который был ему мал, посадили за обильный от яств стол, и он, ошалев от внезапной перемены в жизни, пошел прикладываться то к одной бутылке, то к другой, стал хватать с каждой тарелки, пересаживаться с места на место, словно бы рассчитывая найти еще что-то посытнее.
Он и вел себя, как неотесанный крестьянин. — громко смеялся, шумно ел, чавкал и рыгал, был неумерен в проявлениях радости и довольства, — словом, выглядел совершеннейшим дурачком, которого приглашают за стол лишь для тою, чтобы в нужный момент развлечь им гостей.
Однако никто из сидевших за столом воров не осмелился бы развлечься за счет этой деревенщины. За внешней безобидностью и веселым добродушием прятались изворотливый ум, упрямство и неукротимая железная воля.
Большую часть жизни Федул провел в тюрьме, в том числе и в одиночке. На его неуемную натуру и добродушный нрав, казалось, не могли подействовать ни толстые стены тюрем, ни мрачные рожи окружавших его начальников. Наоборот, чем безрадостней было его окружение, тем громче гремел его смех.
Я, когда чокался с Федулом, невольно ощутил холодок на спине. Федул не боялся ни милиции, ни тюремной администрации, ни самого черта. Он вообще отличался от других людей хотя бы уж тем, что жил по законам, понятным только лично ему. Например, смертоубийство по молодости лет он вообще не считал грехом и в мокрухе чуть было не достиг совершенства. Но как-то вовремя остановился, перебродил, взгляды резко поменял.
