Отдышавшись, она едва слышно попросила показать ей дитя, но, увидев, заголосила, сжав голову руками: «Отпустите! Я не хочу! Оставьте меня!»
Когда кастелян Лансхольма представил Адриена Ее Сиятельству и объявил, что герцог назначил этого молодого рыцаря стражем и телохранителем дочери, Адриен стоял ни жив ни мертв. Он сражался, убивал и бывал ранен. Он бился один против трех и всех троих сразил, хотя под конец с трудом держался на ногах. Он тонул на переправе и чудом выплыл. Но никогда его не охватывала оторопь, как перед лицом владелицы Лансхольма.
Первым порывом было возмущенно сказать кастеляну: «Монсьер, что за нелепая шутка?! Вы станете уверять меня, что это…» Однако смолчал. Сам Бертольф предупреждал его о том, что Альберта необычна. Правда, никто не намекнул, до какой степени. Все слухи о Сокровенной померкли в сравнении с ее подлинным обличием. Волчья шерсть и пасть? Нет, все куда хуже.
И голос. Шершавый, неприятно острый, вовсе не девичий. Так говорил шут-карлик при дворе короля Готфрида, где Адриену довелось бывать.
— Почему ты решил просить покровительства моего отца?
— Ваше… Ваше Сиятельство, — Адриен скованно, принужденно поклонился, — я оказался в распре с родом графа Мидельбергского. Поссорившись, я смертельно ранил одного из них. Платить вергельд мне было нечем, да родичи умершего и не хотели брать выкуп за кровь, искали моей жизни. Я бежал. Меня настигли в землях, подвассальных Вендельскому герцогу. Я принужден был защищаться и… долг мой перед Мидельбергом возрос вчетверо.
Герцог, ваш отец, оказал мне великую милость, взяв под свою защиту."
"— Поистине, батюшка хочет собрать в Лансхольм всех изгоев и отверженных, — Бертольфин не встала, а неуловимо проворно стекла с резного стула, быстро передвигая похожими на сучья ногами. — Здесь, да будет тебе известно, полным-полно невест, изрытых оспой, и горбатых женихов. Клара, младшая дочь графа дан Рюдль, в малолетстве упала в очаг и сожгла половину лица. Другая моя фрейлина, Юстина, дочь барона Лотьерского, познакомилась с зубами пса, и с тех пор носит повязку, открывающую лишь глаза.
Но рядом со мной они — красавицы. Ведь я уродлива, не правда ли? Что скажешь, удалец? Говори честно!
— Ваше Сиятельство, я не льстив и потому отвечу вам словами Иова Многострадального: «Неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злого не будем принимать?»
Воцарилась тишина. Кастелян ожидал, что за молчанием последует вспышка негодования.
