Никто не покидал Лансхольм без подарка. Немудрено, что Бертольфин любили, и ее вассалы готовы были окоротить любого, кто плохо о ней молвит.
— Я дочь герцога, — повторяла она, подчас даже настойчиво, как бы убеждая в том и себя, и слушающих, — мне надлежит дарить и награждать, дабы высоко стояла слава моего рода.
Сказывают, сам Бертольф, когда ему передавали эти речи, радостно улыбался и замечал приближенным: «Вот какова сила нашей крови. Она себя оказывает, невзирая ни на что».
При вестях из Лансхольма герцог забывал, какие трудности он претерпел, женясь повторно."
"Сколько ни скрывай, не скроешь, что за дочь родила Эрменгарда Безумная. Благо, удалось отговориться кознями злых духов, коим лестно извредить потомство знатного рода, чьи бранные деяния и семейные дела равно у всех на устах. И все же Герда Баллерская, вторая супруга Бертольфа, в дрожь тряслась, затяжелев; при ней неотлучно три монаха читали на изгнание бесов. Боялась даже взглянуть на ребенка, и только узнав, что сын без изъяна, разрыдалась с облегчением, взахлеб благодаря Матерь Божию.
— Пиши, — после долгого молчания заговорил граф Фредегар, перестав грызть ноготь. — Пиши: «Ваша Светлость, мой государь Бертольф! Супруга Ваша Эрменгарда минувшей ночью благополучно разрешилась от бремени…»
Боже всемогущий, что диктовать дальше? Фредегар вспомнил тельце, извивающееся в руках повитухи. Плоская голова, тараща глазки, с крысиным писком разевает гребни челюстей.
И эти ножки… ручки… лапки… столько не бывает! Будто рак в садке шевелится. Кольчатое брюшко, отделенное перетяжкой от выпуклого тулова. Голова тянется из шейных обручей, вертится… Фредегара замутило.
«…ребенком, коего опытная повитуха опознала женским полом. Не скрою от Вас, государь, что ребенок сей мало схож с человечьим…»
Роды были тяжелыми, а повитухе казалось, что она видит дурной сон. Послед выглядел так непривычно, что она сочла его вторым, меньшим плодом, но быстро опомнилась.
Продолговатое детское место было живым — оно само медленно втягивало толстые пуповины и съеживалось, твердело, будто смерзалось, выжимая из себя сукровицу, и под лоснящимся его покровом кишело желтое и черное. Она велела сжечь послед. Помощница божилась после, что оно кричало в огне и спеклось в костяной ком.
К изможденной Эрменгарде на время возвратился разум.
