Кларисса видела, что гости испуганы и почти не разговаривают друг с другом, а если и встают, чтобы поздравить Эуфемию, то лица их выглядят не очень-то радостными.
«Все знают, — с ужасом поняла девушка. — Все ждут…»
В пиршественном зале было душно, словно перед грозой, и это чувствовала не только она.
Дамиетта вдруг заговорила, отрешенно глядя перед собой:
— Я как-то слышала историю о нобиле, у которого было семь жен.
За высоким столом стало тихо.
— Дитя, сейчас не время рассказывать сказки, — нервно заметила Эуфемия.
— А слухи тем более.
Девочка удивленно подняла брови:
— Но это не сказка и не слух, это правда! У нобиля было семь жен, он их всех убил и закопал в саду, а потом захотел жениться в восьмой раз…
— Откуда такая осведомленность? — поинтересовался Бертрам с улыбкой, но что-то в его голосе насторожило Клариссу. — Уж не сама ли ты была одной из его жен?
— Нет, — серьезно ответила Дамиетта. — Но я точно знаю, где он закопал все семь трупов.
— Достаточно! — воскликнул Арнульф с недовольным видом.
— Дочь моя, сегодня неподходящее время для твоих фантазий… Сыграй мне, музыкант!
Скрипач, до того сидевший у камина, медленно встал, взял скрипку и смычок и прошел к высокому столу, словно не замечая, что за ним следят почти все гости.
— Сыграй, — повторил нобиль.
Музыкант повиновался.
Гроза, которую все ждали, разразилась в его музыке. Кларисса вжалась в спинку кресла — ей казалось, что вот-вот ударит молния и поразит Тамме, потому что так играть нельзя. Музыка подхватывала, уносила в заоблачные выси — туда, где серебряные и золотые драконы ловят попутный ветер.
«Но это запретное, запретное место!» Кларисса зажмурилась, но образы драконов никуда не делись, даже наоборот — стали ярче."
"Пришла невольная мысль: «Его струны — наши души…»
Едва мелодия смолкла, девушка оглянулась: чудовище-чародей по-прежнему сидел, скрестив ноги, но по его заросшему шерстью лицу текли слезы. Она и сама была готова разрыдаться, потому что догадалась, что должно было произойти.
Нобиль украдкой вытер слезу, а Иеронимус поднялся, откинув капюшон, и сказал:
— Прекрасная музыка.
Уж не с ее ли помощью ты заколдовал тех девушек?
В зале стало очень тихо — казалось, гости даже дышать перестали.
— Я никого не убивал, — сказал скрипач. Он был очень бледен, но совершенно спокоен. — Я могу это доказать.
— Но ты знал, что я тебя подозреваю? — Лицо инквизитора было непроницаемым.
— Церковь не жалует бродячих музыкантов, — ответил Тамме с легкой усмешкой.
