Зато я встретилась взглядом с человеком — он успел за это время повернуться на бок и приподняться на локте. Встать, что ли, пытался?
Я подползла к нему, не заботясь о ложной гордости: уж очень болело искусанное колено.
— Ну ты… и горазда драться… подруга… — Человек, кряхтя, опустился обратно на подстилку. — Что это… за чучело?
— Это мой брат.
Я оглядела себя. Грудь и живот у меня превратились в мочало, правая рука искромсана.
— Страшно тебе, человек?
— Страшно. Смотреть на тебя страшно… вся в кровище.
— Пусть только попробуют, — я принялась вылизывать раны.
— Пусть попробуют у меня мое отнять.
— Это я, что ли, «твое»?
— Ты.
— Зачем я тебе?
— Нужен.
— Именно я?
Я посмотрела на него недовольно. Нет, конечно. На нем свет клином не сошелся. Просто незачем было лапать меня за голову и говорить всякие глупости. Соображать надо, что и кому говоришь! «Будь здорова, подруга!» Будь здорова… Да я твоих правнуков переживу, червь двуногий."
"Этот черный ублюдок был частично прав. Человек меня не боится, значит я не могу заполучить его.
Но страх не единственный путь. Отчаяние, боль, усталость. Тоска, ненависть, беспросветная хандра. Любая сделка с такими как я. Предательство. Клятвопреступление. Проклятие. Да мало ли…
Семьдесят лет у позорного столба посреди свиного загона. За это время я лишилась половины левого уха и двух пальцев на ноге. Хорошо хоть нос и глаза целы остались. Таково наказание за небольшую провинность. Ну ладно… за большую. За большую провинность. За очень большую. Ладно, я оттрубила свое.
Семьдесят лет как один день, а в году — одна ночь передышки. И после этой ночи — опять на тумбу. Но теперь мне был дан шанс выкупить свободу за потерянную душу.
Семьдесят раз, и до того еще семижды семьдесят раз я вылетала на охоту и возвращалась с добычей чаще чем без нее. И только сегодня эта добыча стала ключом к милости Господина.
Вот она лежит, моя добыча, закатив глаза. Еле дышит. Прыгнуть ему на грудь, сорвать повязки, запустить пальцы в рану…
— Куда подкрадываешься, слякоть пятнистая?
Горгулья, похожая на меня как родная сестра, только не свинцово-серая, а полосатая как кошка, шарахнулась назад и зашипела.
Я склонилась над человеком, приподняв горбом крылья:
— Пшла прочь! Мое!
— Сама не ест, другим не дает, — тявкнула полосатая, но отступила.
— Воды… — пробормотал человек.
Лицо у него совсем помертвело, глаза провалились, между веками слюдяной полоской поблескивали белки. Отключился. Ну и ладно, болтать меньше будет.
