Ручка у него всегда из намотанной изоленты, голубой или чёрной. У этого ножа ручка голубая; хорошая примета. В два осторожных касания обозначается рукоять меча, придаётся лёгкий изгиб лезвию, оттягивается разящее остриё. Где серьёзный молодой человек мог научиться мастерить деревянные мечи? В специнтернатах этому не учат.
Овеществлённая мечта дразняще светится в руке дурачка, не понимающего, какое чудо он сотворил. Меч и мечта — слова одного корня, и плевать, что об этом думают составители этимологических словарей.
— С вас двадцать копеек, — тускло произносит олигофрен."
"— Какие двадцать копеек? — растерянно спрашиваешь ты, не замечая, что у тебя вырвалась дурацкая поговорка, одна из тех, которыми щеголял в сопливом детстве. Сейчас тебе не до поговорок, сокровище, к которому ты успел прикипеть душой, уплывает прямо из рук. Ты готов отдать за меч не двадцать копеек, а в тысячу, в миллион раз больше, но давать за него деньги нельзя, волшебное оружие не может быть куплено, несчастный двугривенный напрочь лишит его силы.
Мастер понимает вопрос по-своему. Он вытаскивает из кармана пухлую записную книжку, находит в ней потёртую накладную, демонстрирует её, и у тебя отлегает от сердца. Двадцать копеек — столько стоила рейка в те времена, когда жилконтора приобрела её для неведомых нужд. И сейчас нездешне честный мастер берёт с тебя этот двугривенный, чтобы родное государство не понесло убытка. А расценок на деревянные мечи в прейскуранте нет, и, значит, за работу, за великое чудо, родившееся на твоих глазах, не взято ни полушки.
Дрожащими пальцами ты нашариваешь в кармане гривенники, расписываешься на сером бланке с надписью «Акт о выполнении работ». Вся эта чуждая магия не удивляет и не возмущает, так нужно мастеру, это его колдовские обряды, и ты не станешь перечить.
Обряд закончен, жертвы неведомым богам принесены. Опустившись на одно колено ты принимаешь меч. Глаза столяра спокойны и серьёзны. В них чувство собственного достоинства и уверенность, что всё идёт как надо.
Ты не удивлялся его поступкам, он молча принимает твои. Но когда ты встаёшь на ноги, он вдруг протягивает тебе сосновую стружку, жёлтую, скрученную в тугой завиток и пахнущую пряным бальзамом. Воистину, царский подарок! Кто бы мог поверить, что в здешней паутинности может случиться такое? Ты ещё раз кланяешься и едва ли не бегом покидаешь полутёмный подвал. Хозяин-олигофрен строго смотрит тебе вслед.
С мечом в руках ты выходишь на перекрёсток.
