Мы с Димой сидим поперек разложенного дивана, облокотившись на подушки, и пытаемся смотреть один из сезонов сериала про зловредного врача, вперемешку со спорами.
– Он ужасен! – в который раз восклицаю я.
– Почему? Потому что говорит правду в лицо? – вяло отзывается Дима.
– Потому что пугает и без того несчастных пациентов. И не только! Он все свое отделение абьюзит только потому, что ему, видите ли, скучно!
– Он спасает людей.
– Это, скорее, побочное действие. Он эгоист и социопат.
– А может, он просто одинокий несчастный человек?
– Ничего удивительно.
Кто бы такого вытерпел? Все лгут, один я великий правдоруб! Бла-бла-бла… Он не знает, что делать со своей жизнью, но лезет в чужие. Лицемер!
– Возможно, так он пытается заполнить пустоту в душе. Ну знаешь, сделать что-то значимое. Придать смысл своему существованию, оставить след.
– Очень мило. След от трости промеж глаз, да? – недовольно бормочу я и подношу ко рту горлышко бутылки, делая крошечный глоток. Сладковатый привкус прилипает к щекам, и я недовольно причмокиваю.
– Надо было купить нормальное пиво.
– Оно нормальное, – усмехается Дима и отпивает из своей бутылки.
– Да, только безалкогольное. А что дальше, Дим? Резиновая женщина?
Поворачиваю голову, выразительно приподняв брови. Зимин смеется и сползает ниже по подушке, виском касаясь моей руки. Смотрим друг на друга несколько долгих мгновений, в которых растворяется предыдущий спор и мой дурацкий вопрос с подколкой.
– Сядь ровно, – глухо произношу я, легонько дернув плечом.
– Не могу. Я сейчас лопну, – хрипит Дима и устраивает голову у меня на бедрах.
– Ты сам попросил добавки, – нарочито участливо напоминаю я.
– Было слишком вкусно. Мятка такая же, как делала твоя мама, когда мы были мелкими.
Мои щеки теплеют. Положение совсем не смущает, даже наоборот. Забираю у Димы бутылку и вместе со своей ставлю на полку открытого стеллажа, что стоит у торца дивана.
– Ты знал, что на юге картофельное пюре называют толченка, а не мятка? – спрашиваю я.
– Слышал вроде, – отвечает Дима, удобнее устраиваясь на моих ногах: одна его рука забирается мне под колено, а вторая мягко опускается поверх.
– Угу. – Бездумно касаюсь пальцами его волос. – А еще шелковица, а не тутовник.
– Ужас! Будто другой язык, – тихо смеется он. – О-о-о… Почеши-почеши. И спину тоже.
– А мордочку вареньем не намазать? – повторяю слова, которыми папа частенько отвечал на все наши детские просьбы.
