Она пожимает плечами.
– Что-то не хочется. Я завтра доем что останется.
«Вернее, выброшу отравленную нейролептиками еду в унитаз, чтобы ты ничего не заподозрил о нашем воссоединении с Дмитрием», – мысленно заканчиваю за неё.
– Олег, что опять случилось? Я что-то не так сказала? – Аля подносит руку к моей щеке.
Я её грубо отталкиваю.
– Олег, перестань, пожалуйста. Я боюсь, когда ты такой.
– Какой?
– Как будто ненавидишь меня.
– Опыт убийства жён у меня имеется, от тебя этот факт никогда не скрывали.
Я поднимаюсь и ухожу в ванную комнату, а потом, после часа отдыха в горячей воде, иду в зал и несколько часов смотрю телевизор, пока она читает в спальне.
Засыпаю на диване, скорчившись от холода и беззвучно ругаясь со своими бесами, гадая, сколько мне нужно не есть, чтобы галлюцинации прошли. Бесы болтают, что около двух недель, но я же умный человек, понимаю, что Аля может подмешать отраву в воду. Например, испортить фильтр или как-то засунуть в кран. Я не смогу просчитать все варианты – психиатры сговорились с Дмитрием и надоумили её.
Они очень коварные, давно уже составили миллион планов, как затащить меня обратно в больницу. Но я тоже не дурак, буду бороться до последнего.
Ночью Аля укрывает меня одеялом и ложится рядом, потеснив и заставив её обнять, так как иначе мы бы не поместились на недостаточно широком диване. «Всё-таки, хорошо, что Аля на моей стороне, она мне обязательно поможет справиться», – думаю я, засыпая.
Глава 21. Аля
Первое, что я вижу, проснувшись, – это выпученные глаза Олега на расстоянии десяти сантиметров от моего лица.
Дёрнувшись и ударив его лоб своим, я резко сажусь, потирая ушиб, он занимается тем же.
– И тебе доброго утра, – шипит. – Ты что дерёшься?
– Не делай так больше.
– Не смотреть на тебя?
– Ты понял, о чём я."
"Я направляюсь в ванную, где, закрывшись, несколько минут тру лицо, периодически ополаскивая прохладной водой. Медленно оборачиваюсь и смотрю на дверной замок, который закрыла, потому что не хотела, чтобы он шёл за мной.
Ко всему можно привыкнуть, подстроиться, принять недостатки мужчины, с которым живёшь, когда есть надежда на улучшение, пока в памяти живы воспоминания о том, каким он может быть в период ремиссии, но прятать дрожь, возникающую от его пристальных, наполненных недоверием взглядов, невозможно.
Иногда он смотрит как на врага, с которым нужно бороться, словно оценивает способности противника, продумывая тактику и отмечая слабые места. И мне становится по-настоящему страшно.
