И опять морщины, возвращение в заторможенное состояние, опять трудная работа для голосовых связок.
Артемов не считал себя идеалом, но был хорошим оперативником и прекрасным физиономистом; порой цеплялся не за слова, а за жесты, мимику, окраску в голосе. Сейчас он не «мелочился», в этом деле для него мелочей не существовало. А точнее, наоборот: по мелочам, по крупицам составить общую картину, а потом раскладывать ее на мазки, снимать фальшивые слои, искать скрытые подписи.
У Шарова на душе действительно было неспокойно.
Он не видел перед собой человека, с которым мог бы поделиться своими сомнениями. Полковник Артемов для него больше чем сбуза: он зацепится за первые же подозрения и приклеит их в своем отчете к «рытью траншей и валке леса для блиндажей».
И всё же... Как ни скрывал Артемов истинного состояния, от капитана не ускользнула ни его «профессиональная сбивка» на Голубца, ни явная заинтересованность личным составом обеих групп спецназа. Ему показалось, что именно интерес к рядовым бойцам и есть главная цель этого полковника.
Тогда выходит, эскорт, многочисленная «комиссарская» комиссия в кожанках — мишура? Антураж, что ли?
Напряженный Шаров не собирался подыгрывать полковнику; хотел ли он освободить душу не от подозрений, но от неудовлетворенности, под которой крылось явное укрывательство? Что ни говори, а он укрывал то ли проступок сержанта Литвинова, то ли его самого, что было, наверное, одно и то же. Ему влетит по первое число, если о фокусах с предписанием, выданным Литвинову в штабе, первым узнает Артемов.
Было бы в сто раз легче, если бы рядом находился кто-то из начальства — зам по воспитательной работе Мытник, начальник особого отдела штаба Тимашев или начальник строевой части Сидоркин. Последний в голове своей расстояний от одной части до другой не мерил, скорость поезда в расчет не брал; «подшил» документы к личному делу Литвинова, и дело с концом.
— Тут вот какая история, — тяжело и со вздохом произнес Шаров. — По идее, Литвинов не должен был встать во главе группы.
— Вот как? Почему, интересно?
— Я, как командир роты, должен был подвергнуть его дисциплинарному взысканию за опоздание в расположение части на трое суток. Хотя по документам...
Полковник слушал капитана и, кивая головой, делал пометки на листе бумаги, иногда задавал короткие вопросы. И, как сам капитан недавно, не мог отделаться от неприятного чувства. То ли работа такая, то ли еще что-то, но Артемову казалось, что ротный буквально сдает своего подчиненного.
