Может, всё же азарт? Или в этот раз нервы оказались сильнее страха? Он шел в открытую и с каждым шагом визуально сливался с двумя боевиками; вместе они представляли единую группу. Вряд ли из лагеря разберешь, два человека идут или три. Главное — вместе, рядом. А детали съедал призрачный лунный свет.
Разведчик почти поравнялся с боевиками, но убирать их на виду у тройки террористов не собирался. Главное — догнал, и снова догонит. Пока же можно отпустить их. А самому — опуститься. Что он и сделал — резко присел, опираясь на руки, и боком скользнул на землю.
Словно и не было его.
Адлан Магомедов, глянув в сторону товарищей, тряхнул головой. На миг ему показалось, что их трое. Он прищурился, словно страдал близорукостью... Нет, двое. Откуда бы взяться третьему?
Вот они, обойдя березовый пень, скрылись в кустах.
— Что ты сказал? — спросил он Батерского.
— Я сказал, что раньше шести-семи утра на связь выходить нельзя. Нельзя, понимаешь? Седову нужно время, чтобы выйти на мою группу.
А если отзвонимся в час, даже в два ночи, в штабе заподозрят неладное: не успели отдать приказ прапорщику, как он уже докладывает о его выполнении. В штабе появился кто-то шибко умный, он и руководит сейчас операцией...
— А если протележим, они заблокируют нам все дороги, — возразил Магомедов. — Спецназ привезут на машинах, и про вертолет придется забыть. В общем, так, — Адлан посмотрел на светящийся циферблат, — в час — максимум в полвторого Седов выйдет на связь.
А ты еще раз потолкуй со своим капитаном. Ты за него отвечаешь. Если он вякнет лишнее слово в эфире, я тебе голову отрежу, а потом ему. Ты не играй желваками, а то я заберу свое слово назад. Вот тогда ты вместо того, чтобы ехать с Червиченко обратно в город, полезешь с нами на борт вертолета. Я не дам смотаться ни тебе, ни Хохлу. А если понадобится — встанешь между сестрами Джабраиловыми. Чем ты лучше их? Почему они обязаны отдать свою жизнь хотя бы ради тебя?
— Адлан...
— Всё, молчи! — угрожающе прошипел чеченец.
— Язык отрежу!
Батерский опустил глаза. Магомедов был прав: что ему прикажут, то он и сделает. Скажет он встать между двумя шахидками — встанет. Скажет убить свою мать — убьет. Это она, тварь, во всём виновата, она, сука, отмазала от призыва. Ногой спихнула в зиндан и своей рукой наглухо закрыла его крышку.
Сколько раз он прогонял в голове эти мысли, вдыхая фекальный смрад ямы, этой буквально выгребной ямы.
