Его дыхание на моей коже сменяется жадным прикосновением губ. Зажмурившись, я запрокидываю голову. Всё моё тело от макушки до пят покрыто мурашками. Язык Леона скользит по моему животу, ладони грубо сжимают задницу.
Опустив ладони ему на плечи, я царапаю ногтями рубашку. Господи, господи… Надо всё это срочно остановить… но где, чёрт возьми, взять на это сил, если всё это — именно то, чего мне хочется?
Слышится скрежет отодвигаемого стула, и в ту же секунду тело Леона прижимается к моему: очень твёрдое, нестерпимо горячее.
Дыхание с привкусом виски перемещается к моему лицу, ладони — к талии.
— Всё было гораздо проще до тебя… — в голосе Леона слышно неподдельное отчаяние, — я так заебался убеждать себя в том, что ты меня никак не касаешься.
Наклонившись, он впивается губами в мой рот с такой жадностью, будто сдерживал себя годами. А я, как истинная «шлюха» по версии мамы, моментально ему отвечаю.
32
Наш поцелуй — слишком жадный, слишком отчаянный, чтобы можно было думать о чём-то ещё.
Улетучиваются все «против», оставляя лишь уверенное «за»; исчезают мысли о том, что любой из обитателей дома, гонимый жаждой, может сюда войти.
Леон отрывается от моих губ лишь на секунду — бормочет «твою мать» — и снова накрывает их своими. Моё тело вибрирует в адреналиновой эйфории, в груди и животе пылает огонь. Я запускаю пальцы ему в волосы — царапаю, тяну, глажу. Это мне хотелось сделать с момента нашей первой встречи.
Леон отрывает меня от пола и, усадив на столешницу, рывком раздвигает колени.
Мраморная поверхность холодит бёдра, из горла вырывается стон. В шов пижамных штанов упирается твёрдость паха, напоминающая о том, что на мне нет нижнего белья. Сердце бешено барабанит под горлом, внутренности сводит от возбуждения.
Наше дыхание сливается в одно невидимое пульсирующее облако, взгляды пересекаются. В его — темнота и голод, в моём, подозреваю, то же.
— Хорошо не думать… — голос Леона глухой и надломленный. — Сейчас я завидую тупицам.
В следующую секунду его ладони — у меня под рёбрами, задирают майку, губы спаиваются с кожей и, скользнув вверх, жадно обхватывают сосок.
Я хватаю воздух ртом — от наслаждения, переполняющего тело, и от притока мыслей. Голая грудь — это уже серьёзно, она — финальная граница между категориями «шестнадцать» и «восемнадцать плюс».
— Леон… — лепечу я, упершись ладонями в его грудь. — Это будет неправильно… по многим причинам.
Он замирает и, тяжело дыша, жмурится.
