Он вспомнил, как был счастлив, когда она впервые разрешила ему остаться, каким влюбленным и беззаботным животным переступил Фридин порог. Не то теперь.
Сейчас он любил ее еще сильнее, чем раньше, но вместо надежды на счастье пришел страх. Ему светят суд и срок, и Фрида пройдет это вместе с ним, не сломается, не согнется, но сколько боли ей придется пережить…
Он спохватился, что если долго будет сидеть возле Фриды, то она проснется, и тихонько встал, думая, чем заняться.
Стук машинки разбудил бы Фриду, поэтому Зиганшин отложил шитье и устроился в кресле с книгой. Он взял с полки первое, что попалось, и недовольно поморщился, обнаружив, что это «Господа Головлевы» Салтыкова-Щедрина.
Со школы у него осталось впечатление, что это невероятно скучная сатира на нравы «господствующих классов», беспросветно желчное повествование ни о чем, но, пробежав глазами первые страницы, Зиганшин подумал, что, кажется, этот его стереотип в корне ошибочен.
Он так погрузился в книгу, что забыл обо всем и с трудом очнулся, когда в дверь снова позвонили. «Кто на этот раз?» – хмыкнул Мстислав Юрьевич, осторожно, чтобы не разбудить Фриду, пошел открывать и увидел на пороге Льва Абрамовича с Максом.
– Проходьте, – сказал он, – только это… Тихо давайте и в кухню, а то, Лев Абрамович, тут у меня Фрида после дежурства отдыхает.
Дед остро посмотрел на него:
– Ладно, хрен с тобой. Благословляю, – буркнул он после долгой паузы и прошел в кухню так бесшумно, что Зиганшин даже удивился.
Он достал слоеные пирожки и печенье, которые вчера на нервной почве напекла ему мама, и поставил чайник, заметив, что все люди, в сущности, делятся на две категории: одни, решив попить чайку, обязательно наливают в чайник воды до краев, а другие – строго впритык.
Лев Абрамович довольно дружелюбно посоветовал ему заткнуться и послушать, что скажет Макс.
Тот достал из портфеля книгу Лены с торчащими кое-где закладками, положил перед собой на стол и откашлялся, будто собрался читать лекцию.
