Мстислав Юрьевич немножко погрустил по себе, юному, чистому и влюбленному, но быстро опомнился, рассудив, что расстраиваться надо из-за того, чего у тебя не было, а что было – принимать с благодарностью и отпускать, когда оно заканчивается.
Зиганшин подумал, что теперь не нужно больше хранить письма Лены, это нехорошо и, наверное, оскорбительно для Фриды, только выбросить их не смог. Нельзя, чтобы свидетельства его первой любви гнили на помойке. Достал из-под ванны цинковый таз, хранящийся там на непредвиденный случай, поставил туда коробку, чиркнул спичкой, но рука отказалась подносить огонек к старой бумаге.
Надо вернуть письма Лене, вот и все.
Он упаковал коробку в пакет и поставил в коридоре под галошницей. Если его вдруг освободят, то сам отвезет, а нет – попросит кого-нибудь отправить почтой.
Зиганшин тосковал по Фриде и тревожился, вернется она к нему или нет. Он бы слукавил, если бы сказал, что когда познакомился с будущей невестой, она показалась ему робкой и беспомощной девушкой, не приспособленной для выживания в нашем суровом мире.
Да, она тихая, не умеет нахрапом брать свое, но уже тогда он почувствовал в ней настоящую женскую силу. Слабый человек не продаст квартиру ради выздоровления отца, не станет защищать вверенных ему больных от всяких отморозков, и даже то, что Фрида всегда была с ним нежной и уступчивой, это от внутренней силы, а не от слабости. Просто она доверяла ему, но теперь, после его идиотских поступков, больше не может этого делать.
По долгу службы Мстислав Зиганшин сталкивался с верными женами и матерями. Что бы ни творили их мужчины, какие преступления ни совершали, женщины оставались на их стороне, они врали, лжесвидетельствовали, унижались, опустошали семейный кошелек на взятки и адвокатов, лишь бы только их ненаглядный ушел от наказания или получил срок поменьше. Казалось бы, верность и преданность – лучшие добродетели, но у Зиганшина эти женщины вызывали только брезгливую жалость, ничего больше.
Противно было видеть, с какой легкостью они переступают через себя. Поэтому он сильно скучал по Фриде, но отчасти был даже рад, что она не простила его.
«Если бы сейчас был тридцать седьмой год, – думал Зиганшин, – и меня бы посадили, как врага народа, другое дело. Но сейчас у нас вполне себе такая демократия, и я не шпионил в пользу китайской разведки, а тусовался с бывшей возлюбленной и застрелил ее мужа.
