А я упорно продолжаю молчать, потому что это его не касается, и вообще…
А потом он останавливается внезапно, движения пальцев прекращаются, и меня начинает трясти от скопившегося внутри напряжения, от отсутствия такой нужно, такой необходимой сейчас разрядки. Господи, Ксюша, нельзя же быть такой…
— Я жду, Александровна, я ведь так долго могу.
Поднимаю глаза, смотрю в его нахальные и теряюсь.
— Ну же.
Легкое скольжение большого пальца и я вздрагиваю, инстинктивно стискивая бедра.
Сволочь!
— Сколько, Ксюша?
— Пять лет, — выплевываю гневно.
— Доволен?
— Теперь да, — он расплывается в хищной, больше напоминающей оскал, улыбке. — Моя, ты только моя теперь, слышишь? — шепчет хрипло, продолжая сводить меня с ума там, внизу, там, где все горит от искрящего напряжения.
А после, внутри словно бомба взрывается, тело немеет, а перед глазами разлетаются яркие искры. Удовольствие: запретное, порочное, извращенное — разливается по телу сладкой патокой.
И в тот момент, когда я готова закричать от распирающего меня изнутри наслаждения, Егор вгрызается в мой рот жестким, болезненным поцелуем, как и в первый раз приглушая истошный стон.
— Охренеть, — шепчет, оторвавшись от моих истерзанных губ и, схватив за бедра, притягивает к краю столешницы, буквально вбиваясь в меня твердой, просто каменной плотью. — Чувствуешь, как сильно я тебя хочу? С первого дня, Александровна, с первого, блядь, дня. И я возьму, прямо здесь, на этом чертовом столе возьму, клянусь, Ксюша, ты будешь кричать, и просить еще.
Но не сегодня…
— Мамочка.
Я прихожу в себя в ту же секунду, внутри все холодеет от ужаса. Черт. Черт. Черт.
Дергаюсь, но Егор не позволяет.
— Тшш.
Убирает руку максимально осторожно, так, чтобы Котенок ничего не видела.
— А что вы делаете? — невинно интересуется ребенок.
Как ни в чем не бывало Егор отпускает меня, отходит на шаг и оборачивается.
— Мы просто разговаривали, — отвечает ровно, пока я привожу в порядок дыхание.
— Ты уже достала подарок?
— Нет, он тяжелый и большой.
— Ну тогда пойдем доставать.
— А мама?
— А мама будет готовить нам обед, да, мама? — поворачивается ко мне, подмигивает, а я только киваю глупо.
А потом молча смотрю, как они удаляются из кухни и медленно охреневаю от происходящего, и внезапно ловлю себя на мысли, что улыбаюсь, счастливо и совершенно по-идиотски.
Путь к сердцу женщины...
