Игни вроде бы и порывался идти самостоятельно, но не слишком успешно, точнее, совсем безуспешно, потому что в результате этих попыток все трое шатались из стороны в сторону, почти не продвигаясь вперед. К тому же вторая душа не утруждал себя скорбным молчанием мученика, а вовсю ругался. Иногда весьма заковыристо.
– Отвлеки ее! – не выдержала наконец Шанна. – В дом я его не потащу. Пусть отсюда проваливает. Только чтобы эта не видела.
Ника была очень даже не против. Во всяком случае, когда она выбралась из-под тяжелой руки Игни, собственное тело показалось ей легче перышка.
"
"– Валерия, так неудобно просить об этом снова, – издалека начала Ника, вставая так, чтобы блондинка повернулась спиной к Шанне и не видела дальнейших ее маневров. – Вы уже очень сильно меня выручили, да еще и жизнь человеку спасли… – Она как могла тянула резину, то и дело поглядывала поверх плеча своей собеседницы. Еще никогда не наблюдала, как Игни прекращает свое ночное существование и передает эстафету Антону. – Может, подвезете меня до дома, поможете в самый последний раз?
Только на мгновение отвлеклась, посмотрела прямо на Валерию, чтобы не таращиться все время ей за спину.
Услышала, как стукнула железная дверь, – и никого.
– Садись уже, – с тяжелым вздохом снизошла Валерия Карпович. Подозрительно оглядела тротуар, особняк и окрестности. – И чего я с вами связалась? Одна в кровище, второй исчез.
– Да не исчезал он, – возразила Ника. Еще не хватало подобных умозаключений от завсегдатайши «Волюкриса»!
– Хочешь сказать, твоя подружка в одиночку его внутрь затащила, а потом еще и дверь захлопнула? и все это за полминуты?
Вместо ответа Ника в который раз посчитала за лучшее промолчать.
Антон
Старые дома пахнут говяжьим бульоном. Застывшей корочкой жира в забытой на плите кастрюле. Фенолом. Старые дома звучат пыльным кашлем в кулак. Шарканьем тапочек, детским плачем. Старые дома тянутся стенами к солнцу. Ржавчину греют, плесень. Старые дома тянутся к людям. Люди проходят мимо. А они все тянутся.
Я рисую слезы в выбитых окнах, рисую себя. Я штрихую тени в собственных трещинах. Голуби взмывают в небо с моих плеч. Я смертельно болен, мои трубы ломит, когда дождь и ветер. Это я смотрю на мир сквозь прицел оконной рамы, щурясь осколками стекол. Осыпаюсь лоскутьями обоев. Протягиваю руки к людям. Они проходят мимо. И я опускаю руки…
Ты тоже проходишь. Не узнаешь меня под слоями штукатурки. Не слышишь, как я кричу тебе, или думаешь: показалось.
