— Ты знаешь, какую он революцию тогда произвел? Все его в Новый год посмотрели, потом столько разговоров было… Там польская актриса снималась, Барбара Брыльска. В общем, она была такая, такая…
— Ой, да обыкновенная! — проговорил Глеб неразборчиво, запихивая в рот порядочный кусок омлета. — Тетка как тетка! Я же видел! Вроде молодая, а старше нынешней Мадонны выглядит!
— Ну конечно, если образ Мадонны брать в качестве эквивалента красоты…
— Мам! Давай не будем про Мадонну, ладно? Ее вообще ни с кем сравнивать нельзя.
И уж тем более с твоей этой…
— Ладно. Про святое — не будем. Согласна.
— А ты не смейся!
— Я не смеюсь, Глебушка. Тебе показалось. Честное слово, не смеюсь. И не улыбаюсь даже. Я твои вкусы всегда уважала и впредь буду уважать.
— Да знаю, мам… Ну, а дальше-то что было? Твоя мама не пожалела, что назвала тебя Барбарой, как ту полячку?
— Нет. А чего ей жалеть? Это же и впрямь удивительно, что все так совпало! Она — Брыльска, а я — Брылина. Ты знаешь, мне кажется, что мою похожесть на эту актрису она между делом взяла да и сама себе додумала… А когда человек во что-то искренне верит, то получается так, как он хочет.
В общем, мне уже ничего не оставалось, как расти и взрослеть во взлелеянном мамой образе… — тихо рассмеявшись, развела руками Бася. — И ладно бы, если б она сама по себе тихо довольствовалась этим образом — куда ни шло. Так нет же, она и всех окружающих убедила в том, что я — маленькая копия той польской актрисы. И все поверили, представляешь?
— Ага. Психоз массового сознания, да?
— Ну, не совсем уж психоз… Людям, знаешь, всегда хочется чего-то необыкновенного.
Вот была бы я, к примеру, Варварой, а не Барбарой, на это обстоятельство никто бы и внимания не обратил, а так…
— Но ведь ты и правда на нее похожа, Бась!
— А что делать? Пришлось! — со смехом развела она руками. — Не могла же я маму подвести! Чем больше росла, тем больше схожести образовывалось.
— А ее ортодоксальный папаша, ну, твой дед то есть, как к этому отнесся? Что ты на актрису похожа?
— Да ему уж и дела не было до этого, Глебушка.
Мне двенадцать лет было, когда он помирать собрался. Болел сильно, долго маму мучил… Я помню, как мы с ней ходили за ним ухаживать. Он уже старенький был, слепой и глухой, а все равно — сердитый. Кричал на нее, как на девчонку. А она ведь меня поздно родила, в сорок лет почти… Вот и считай, сколько ей было. Пятьдесят два года — почти пенсионерка. А он ей — Фроська туда, Фроська сюда… Еще и костылем замахивался.
