На шестом часу она сноровистой рукой приготовила воду и таблетки, однако села поодаль от меня.
Не стала она и подносить свои таблетки к моим губам для поцелуя; но ела задумчиво, откусывая понемногу, словно погрузившись в какие-то размышления или оттого, что не испытывала голода.
Словом, мы ели и пили в молчании, и я глядел на Деву с некоторой горечью в сердце и не без тревоги.
И Наани не глядела на меня, но сидела, потупив глаза."
"Вспоминая это, я считаю, что поступил правильно, не обратив на это внимание и позволив ей самой справиться со своим настроением, глупым и милым одновременно, так что я уж и не знал, ругать мне ее или хвалить – ведь Наани была мне мила во всем.
И я решил не обращать на нее внимания, предполагая, что меня ждет успех: ведь моя причудница все-таки лукаво поглядывала на меня из-под полуприкрытых ресниц, но я старался не замечать этого.
Потом она занялась собой и распустила свои волосы по плечам, искушая их очарованием мои глаза, но я как бы не интересовался тем, что Дева делает со своей прической.
Наконец она решила все же заговорить и, занявшись снаряжением, привлечь мое внимание. Я отвечал ей ласково, но отстраненно, чтобы проучить и поддразнить мою капризную и любимую красавицу.
Теперь, доказав, что я вполне могу обойтись без нее, я вдруг заметил, что все посматриваю на нее; такую милую, добрую и тихую, что я более не мог отвечать молчанием на ее заигрывание. Решив закончить это, я обнял ее, однако Наани изобразила обиженную добродетель и уклонилась от моих объятий.
Прежде мне казалось, что я сделал что-то не то, но теперь понял, что она играла со мной… так бывает среди людей, ведь мы с ней беспредельно любили друг друга и, вне сомнения, понимали, насколько глупо ведем себя. По-моему, Наани чуть улыбалась себе самой. Впрочем, мы скоро вернулись к прежней откровенности. Но любое невнимание теперь весьма беспокоило нас.
Так продолжалось наше путешествие, и Дева шла то передо мной, то чуть справа и все время молчала, но шла быстро, милая и изящная.
Нередко мы миновали странные места, я показывал их Наани и рассказывал, каким видел все это, находясь в терзаниях и сомнениях.
Наани слушала меня очень внимательно и качала головой, давая понять, что слышит меня; лишь однажды она поглядела на меня с истинной лаской, а потом вновь замкнулась в своем капризном достоинстве.
На двенадцатом часу мы вновь остановились, ели и пили, и Дева умело и ловко служила мне, как будто я был ее господином.
